— За столько возьмёте? — спросила я.
Мужчина за прилавком ещё раз посмотрел телефон, перевернул, осмотрел углы. Аппарат был почти новый. Три месяца назад дочь положила его передо мной в красивой коробке и сказала, что теперь я наконец перестану мучиться со старым. Я помучилась с новым и пришла продавать.
— Возьму, — ответил мужчина. — Только вы сначала всё нужное сохраните. Там у вас фотографии, сообщения.
Я кивнула так уверенно, будто знала, что делать дальше. Потом увидела на экране внучку — дочь поставила её снимок вместо заставки — и убрала телефон в сумку.
— Завтра зайду.
Вышла из маленькой мастерской с чувством, что чуть не совершила предательство. Дочь на подарок потратила много. Я сама когда-то отругала её за проданную куртку, которую выбирала ей с таким трудом. Тогда сказала: не понравилось — надо было сразу говорить. Теперь три месяца врала собственной дочери, что всё прекрасно. Мне шестьдесят шесть. Я сорок лет работала инженером. Читала чертежи, обучала молодых сотрудников, могла объяснить человеку сложную схему и рассердиться, если не понял с третьего раза. А здесь не находила сообщение, которое видела утром.
В первый вечер Лена всё настроила. Пальцы у неё бегали по экрану так быстро, что я не успевала даже запомнить, откуда появилось новое окно. Она говорила: здесь фотографии, здесь сообщения, вот так можно отправить, тут увеличить. Я кивала.
— Поняла?
— Поняла.
Сначала я действительно думала, что поняла. Пока она держала телефон и показывала, всё было логично. Потом Лена уехала, я хотела отправить подруге фотографию торта и оказалась совсем не там. На экране почему-то открылось расписание погоды. Я нажала ещё раз, стало темно. Решила, что сломала. Позвонила дочери с домашнего. Она вздохнула, попросила нажать кнопку сбоку. Экран загорелся.
— Мам, ты его просто выключила. Это я тебе показывала.
Я засмеялась вместе с ней. Конечно, какая ерунда. Ничего не случилось. Потом таких маленьких ерунд стало много. Я отправляла не ту картинку, звонила человеку, которому собиралась написать, не могла вернуться к нужному разговору. Иногда помощь требовалась на минуту. Только прежде этой минуты надо было снова признаться, что не запомнила. Лена раздражалась не всегда. Чаще терпеливо объясняла. Но одного «мам, ну сколько можно, я же показывала» хватало на неделю. После него я старалась обходиться без вопросов.
Сообщения читала только те, которые сами появлялись перед глазами. Билеты распечатывала. Фотографии смотрела на телефоне соседки, придумывая, что мой заряжается. Лене говорила, что новый аппарат очень удобный. Она радовалась. Неделю назад мы собирались встретиться у театра. Дочь отправила мне билет. Я открыла, посмотрела, закрыла — и больше не нашла. У входа начала искать, за спиной проходили люди, я всё сильнее торопилась. Случайно набрала соседку. Она ответила, я испугалась, не смогла сразу закончить звонок. Лена подошла, взяла телефон, нашла билет за несколько секунд.
— Ты почему заранее не открыла?
Я сказала, что открывала. Она не стала спорить, торопилась в зал. Спектакль был хороший, по крайней мере все потом хвалили. Я половину вечера думала о женщине у входа, которая успела мне сказать: «Да пропустите уже, у неё всё равно не получается».
Утром достала старый аппарат. Небольшой, потёртый, с понятными кнопками. Зарядила, подержала в руке. Потом нашла объявление мастерской, где покупали технику, и решила: хватит. Деньги отдам Лене. Пусть не думает, что подарок пропал. Деньги, которые мне предложили, оказались заметно меньше потраченных ею. Конечно, вещь уже не новая. Но я всё равно почувствовала себя женщиной, которая не просто не умеет пользоваться телефоном, а ещё и превращает чужое старание в убыток.
Вечером позвонила дочери.
— Я хочу продать телефон.
Она долго молчала.
— Зачем? Он плохо работает?
— Он хорошо работает. Я не умею.
— Мам, ну научишься.
— За три месяца не научилась.
— Потому что не пробуешь. Надо пользоваться, а не бояться.
Я закрыла глаза. Опять надо. Я всю жизнь что-нибудь должна была освоить: новую программу, новые отчёты, другой порядок документов. На работе хотя бы можно было прийти утром и спросить коллегу, не дожидаясь, когда дочь освободится от своих дел.
— Я пробую, — сказала я. — У меня не получается. И я устала делать вид.
Лена спросила, сколько дают за телефон. Я назвала сумму. Она выдохнула так резко, что я отняла трубку от уха.
— Я за него только рассчиталась, мам.
Оказалось, подарок она покупала частями. Я этого не знала. Сразу стало стыдно за всё: за театр, за мастерскую, за то, что не могла просто нормально обрадоваться.
— Я не знала, — сказала я.
— Да дело не в этом. Ты мне три месяца говорила, что всё нравится. Я думала, тебе удобно. Зачем было врать?
Вот на это я ответить не смогла. Хотелось сказать: чтобы тебя не расстроить. Но расстроила гораздо сильнее и гораздо позже. Мы закончили разговор плохо. Я положила рядом оба телефона и долго на них смотрела. Один привычный, другой хороший. Никакого способа вернуть дочери её деньги и оставить нам обеим приятное чувство я не придумала.
На следующий день Лена приехала. Без внучки, одна. Попросила показать, что именно не получается. Я отодвинула телефон.
— Только не бери его сразу сама.
Она остановилась. Убрала руки со стола. Я попыталась найти наш вчерашний разговор. Нашла. Потом фотографию, которую она присылала. Не нашла. Лена начала объяснять, я нажала слишком быстро, ушла в другое место. Она вздохнула. Я положила телефон.
— Вот. После этого я обычно говорю, что всё поняла.
Дочь посмотрела на меня. Некоторое время молчала, потом сказала:
— Прости. Я правда не замечаю, как это звучит.
Я не ответила, что ничего страшного. Для неё вздох, а для меня — желание спрятать аппарат и больше не доставать при людях. Лена спросила, чего я вообще хочу от телефона. Не что в нём есть, не что умеют её знакомые родители. Что нужно мне. Я сказала: звонить, видеть внучку, находить сообщения. Иногда фотографировать. Больше пока ничего. Мы убрали с главного экрана лишнее. Не чтобы сделать из меня ребёнка с тремя кнопками, а чтобы я перестала искать нужное среди того, чем вообще не пользуюсь. Потом я взяла тетрадь. Лена хотела напечатать инструкцию, я попросила дать записать самой.
Один вопрос мы разбирали почти сорок минут. Я несколько раз ошиблась. Дочь ждала. По лицу видела, как ей хочется взять аппарат и сделать за меня. Она взяла вместо него чашку. Когда всё получилось, я неожиданно заплакала. Не от радости даже. От злости, что такая простая вещь столько времени заставляла меня притворяться. Лена села ближе. Не стала говорить, какая я молодец. Посидела рядом, пока я вытирала лицо.
В мастерскую я вернулась через день. Сказала, что продавать пока не буду. Мужчина кивнул и занялся другим покупателем. Никаких уговоров, никакого важного решения на его лице. Это только я успела прожить возле его прилавка целую семейную драму. Учусь медленно. Иногда всё ещё путаюсь. Один раз позвонила Лене, услышала, что она занята, и договорилась о другом времени. Не стала говорить, что вопрос пустяковый и я сама разберусь, если не собиралась разбираться сама.
Соседке рассказала про продажу. Она призналась, что тоже умеет не всё, хотя всегда выглядела уверенно. Мы сели вместе. Она показала одно, я ей другое. Потом обе застряли на совершенно обычной вещи и отложили до следующего дня. Мир не рухнул от того, что две бывшие отличницы не разобрались к вечеру.
Недавно Лена спросила, удобно ли теперь. Я ответила: удобнее, но пока трудно. Она кивнула. Не расстроилась, что подарок не превратился в безусловную радость. Вчера внучка прислала сообщение. Я нашла, прочитала и ответила. Потом долго проверяла, ушло ли. Ушло. Она позвонила через минуту.
— Ба, ты чего так официально? «Лиза, здравствуй. Всё получила».
Я засмеялась. Спросила, как надо. Внучка сказала, что можно просто написать «спасибо».
— Подожди, — попросила я. — Сейчас сама найду.
Она подождала. У меня получилось со второго раза.
