Электросамокат внук привёз на дачу так торжественно, будто это был не транспорт, а личный вклад в будущее человечества.
Дачный посёлок встретил его обычным июльским набором: пыльная дорога, запах нагретой хвои, визг пилы где-то у соседей, собака Тузик, которая лаяла не на людей, а на сам факт движения. Внук Кирилл вытащил самокат из багажника, щёлкнул чем-то на руле, и штука ожила — пискнула, мигнула огоньком и встала у калитки с видом городской знаменитости, случайно попавшей к простым людям.
Василий Егорович смотрел на неё с крыльца.
Ему было шестьдесят восемь. В прошлом — водитель автобуса. Не “работал на автобусе”, а именно водитель: спина помнила смены, руки помнили руль, ноги — педали, а голова — маршруты так, что он до сих пор мог проснуться ночью и назвать, где у тридцать седьмого самый скверный поворот. Он водил по гололёду, по жаре, по весенней грязи, с кондукторами, без кондукторов, с пассажирами, которые спрашивали “а вы до рынка?” уже после того, как сели не туда.
На дороге он был человеком серьёзным. А самокат казался ему не транспортом, а табуреткой с амбициями.
— Ну что, дед, освоишь? — спросил Кирилл.
Сказал легко, со смехом. Внук не хотел обидеть. Ему девятнадцать, у него волосы вечно не туда, наушники в кармане, мир в телефоне и привычка думать, что всё новое принадлежит ему по возрасту.
Василий Егорович тоже усмехнулся.
— Мне бы ещё на утюге прокатиться.
— Серьёзно, дед, тебе нельзя. Он резкий.
— Я сорок лет автобус водил.
— Автобус — другое.
Вот это “другое” его и задело.
Не сразу. Сначала он даже не понял. Пошёл в сарай за лопатой, поправил криво висящий шланг, посмотрел на грядки, где жена Галина Петровна воевала с укропом, который решил расти по собственному плану. Но фраза сидела внутри, как заноза.
Автобус — другое.
Выходит, то, что он умел, уже не считается. Там был руль большой, педали понятные, дорога настоящая, люди живые. А здесь маленькая доска на колёсах с приложением в телефоне — и он уже как будто не водитель, а музейный экспонат: “Не трогать, может упасть”.
Кирилл катался по дачной улице весь день. Мчался до магазина, возвращался с мороженым, объезжал ямы, тормозил у калитки, как артист. Соседские мальчишки смотрели с восхищением. Тузик лаял до хрипоты, потому что не признавал транспорт без запаха бензина.
Василий Егорович делал вид, что ему всё равно. Сидел на лавке, чистил старый секатор, говорил Галине Петровне, что у мальчишки скоро колени будут отдельно от головы, и вообще нормальный человек летом ходит ногами.
— А сам-то смотришь, — заметила жена.
— Я контролирую безопасность движения.
— У тебя лицо такое, будто ты хочешь его оштрафовать.
— Есть за что.
Вечером Кирилл поставил самокат на зарядку в сенях и ушёл к друзьям на озеро. Сказал, что вернётся к десяти. Галина Петровна ушла к соседке менять рассаду на сплетни. На участке стало тихо. Только комары работали без выходных.
Василий Егорович вышел в сени.
Самокат стоял у стены. Чёрный, складной, с аккуратным рулём и маленьким экраном. На вид — ничего особенного. Но в нём было что-то наглое. Как будто он знал: старик не полезет.
— Думаешь, умный? — сказал Василий Егорович.
Самокат молчал. Это раздражало ещё больше.
Он потрогал руль. Потом кнопку. Самокат пискнул так внезапно, что Василий Егорович отдёрнул руку и оглянулся, будто его поймали у чужого кошелька. На экране загорелась цифра. Он нахмурился. Никакого ключа, никакого нормального звука двигателя, никакого уважения к процедуре запуска.
На следующий день он дождался, когда Кирилл уйдёт на речку, а Галина Петровна займётся вареньем. Выкатил самокат за калитку. Дорога была пустая, пыльная, с ямами, но до почтовых ящиков — метров тридцать. Не трасса, но для разведки достаточно.
Он поставил одну ногу на платформу, второй оттолкнулся и сразу понял: автобус был честнее. Автобус большой, тяжёлый, но понятный. А эта штука под ним дрожала, как молодая коза. Он нажал газ слишком резко, самокат дёрнулся, Василий Егорович сказал слово, которое внуку говорить запрещал, и спрыгнул на обочину.
Из-за забора высунулась соседка Тамара Фёдоровна.
— Василий Егорыч, вы чего?
— Проверяю давление в шинах.
— У него шины маленькие.
— Давление тоже.
Она скрылась, но через минуту из-за забора уже смотрел её муж. Потом соседский мальчик Санька, лет десяти, с велосипедом и лицом эксперта.
— Дед Вась, вам надо плавно, — сказал Санька.
— Я тебе не дед Вась на проезжей части. Я Василий Егорович.
— Тогда, Василий Егорович, вы газ как дверь в автобусе нажимаете. Тут нежнее надо.
Это было унизительно. Но полезно.
Санька оказался хорошим инструктором. Не смеялся. Только говорил: “Ногу сюда”, “руль не душите”, “не смотрите под колесо, смотрите вперёд”. Василий Егорович сначала хотел объяснить ему, что смотрел вперёд ещё тогда, когда Санькин отец в песочнице ел песок. Но промолчал. Ученик, даже пожилой, должен иногда закрыть рот, если хочет не упасть.
Тренировки стали тайными. Почти.
Дачный посёлок, конечно, тайны не держал. Там если человек чихнул у калитки, через два участка уже обсуждали, простуда это или характер. Но все делали вид, что не знают. Тамара Фёдоровна при встрече спрашивала, как давление в шинах. Санька приходил “случайно” к четырём. Галина Петровна замечала пыль на штанах мужа, но только говорила, что в его возрасте падать лучше на мягкое, а не на принцип.
Василий Егорович падал один раз. Не сильно. Самокат уехал вперёд, он сел на траву у канавы, обиделся на землю и на технический прогресс. Санька подбежал, перепуганный. Василий Егорович сказал, что это была проверка аварийной посадки. Потом вечером мазал колено зелёнкой и шипел, а Галина Петровна стояла в дверях ванной.
— Доказываешь?
— Осваиваю.
— Кому?
Он хотел сказать: “Кириллу”. Но это было бы не всё.
— Себе, — буркнул он.
Она ничего не ответила. Только положила на машинку чистый бинт и ушла. Хорошая жена знает, когда не надо добивать правдой.
Через неделю Кирилл заметил.
Точнее, заметил не самокат, а то, что дед слишком внимательно смотрит, как он ставит ногу и где нажимает кнопку. Потом увидел на платформе следы дачной пыли, хотя сам он катался только по дороге. Потом Санька проговорился, спросив при всех: “А вы сегодня тренируетесь или дождь?”
Кирилл уставился на деда.
— Дед. Ты катался?
Василий Егорович продолжал чистить огурец маленьким ножом.
— Громкое слово.
— Ты катался?
— Передвигался с ограниченной скоростью.
Кирилл сначала открыл рот. Потом засмеялся. Но смех вышел не злой, а радостный.
— И как?
— Аппарат нервный. Руль мелкий. Тормоза без души.
— Упал?
— Технические испытания включают разные положения корпуса.
Кирилл сел рядом на крыльцо. Некоторое время молчал, потом сказал уже иначе:
— Надо было меня попросить.
— Ты сказал, мне нельзя.
Внук почесал затылок. В девятнадцать лет извинения даются хуже, чем повороты на самокате.
— Я не так сказал.
— Так.
— Я думал, ты не захочешь.
— Это другое.
Кирилл кивнул. Понял. Не до конца, но начал.
На следующий день они вышли вместе. Без тайны. Василий Егорович надел кепку, старые кеды и рубашку, которую Галина Петровна называла “не для людей”, но люди уже собрались сами: Санька у забора, Тамара Фёдоровна с миской смородины, Тузик на цепи, готовый лаять на любое унижение физики.
Кирилл держал самокат за руль.
— Давай до киоска, — сказал он. — Медленно.
— До киоска далеко.
— Двести метров.
— Для тебя далеко — когда интернет пропал. Для меня двести метров на этой табуретке — рейс междугородний.
Они начали. Василий Егорович встал на платформу, оттолкнулся. Кирилл шёл рядом, одной рукой готовый подхватить руль, другой — придержать деда за локоть, но делал это незаметно, с уважением. Самокат дёрнулся, потом выровнялся. Тузик сошёл с ума. Санька шептал: “Плавно, плавно”. Тамара Фёдоровна крестилась миской смородины.
Василий Егорович проехал первые десять метров с лицом человека, который ведёт автобус без тормозов по льду. Потом ещё десять. Потом дорога стала чуть ровнее, ветер тронул рукава, в ушах зашумело не от страха, а от скорости — маленькой, смешной, но всё-таки скорости.
Он не помолодел. Не стал лихим. Не превратился в героя ролика, где пенсионер обгоняет подростков. Он ехал медленно, напряжённо, смешно выставив локти. Зато ехал.
У киоска он сам нажал тормоз. Резковато. Самокат клюнул, Кирилл успел подставить руку, Василий Егорович удержался.
Киоскёрша Лида высунулась из окошка.
— Василий Егорыч, вы теперь доставкой работаете?
— Испытательный рейс.
— Тогда мороженое будете? Водителям скидка.
Кирилл засмеялся. Василий Егорович хотел сказать, что скидка унижает профессионала, но было жарко, колени дрожали, а мороженое выглядело убедительно. Он купил два пломбира. Один себе, один Кириллу. Саньке тоже пришлось взять, потому что инструкторов надо поддерживать.
Обратно самокат вёл Кирилл. Василий Егорович шёл рядом и ел мороженое, которое таяло быстрее достоинства после падения в канаву. У калитки Галина Петровна посмотрела на него, на самокат, на мороженое.
— Ну что, водитель?
— Транспорт принят с замечаниями.
— Большими?
— Руль мелковат. Но пассажир рядом был надёжный.
Кирилл сделал вид, что рассматривает колесо. Щёки у него покраснели, и не только от жары.
Вечером Василий Егорович сам позвал внука чинить старую лавку у сарая. Раньше сделал бы один: быстрее, спокойнее, без этих “дед, дай я”. Теперь дал ему молоток. Кирилл забил первый гвоздь криво. Василий Егорович уже открыл рот, чтобы сказать, как надо. Потом вспомнил самокат, Саньку, своё колено в зелёнке и закрыл.
— Нормально? — спросил Кирилл.
— Криво, — сказал дед. — Но держится. Для начала годится.
Кирилл улыбнулся и забил второй лучше.
Самокат стоял у крыльца, заряжался. Тузик уже не лаял на него, только иногда ворчал для порядка. Над посёлком висел тёплый вечер, пахло смородиной, пылью и жареной картошкой у соседей. Где-то вдали кто-то завёл старенький мопед, и Василий Егорович привычно определил по звуку: карбюратор барахлит.
Он не стал говорить вслух. У каждого транспорта должен быть свой характер. Даже у табуретки с мотором.
