Пакет был тёплый. Обыкновенный бумажный пакет, из которого выглядывал край круглого хлеба. Паша поставил его возле холодильника, снял куртку и начал тереть озябшие руки.
— Пока донёс, весь под дождём, — сказал он. — Зато хлеб ещё горячий.
Я посмотрела на пакет, потом на его жену. У Лены в руках была только сумочка. Больше они ничего не принесли.
— И это всё? — спросила я.
Паша перестал растирать ладони.
— А что ещё?
— Мы же договаривались. Каждый что-нибудь на стол. Я весь день у плиты, Света салаты привезла, Артём рыбу покупал. А вы с хлебом пришли?
Мне казалось, я говорю спокойно и по делу. Не ругаюсь, не выставляю, просто напоминаю о справедливости. Только Лена вдруг очень старательно принялась застёгивать сумку, которую даже не открывала. Паша посмотрел в сторону комнаты. Там уже сидели наши родственники. Через открытую дверь было слышно, как племянник рассказывает про новую работу.
— Я могу уйти, — сказал брат.
И вот тут я разозлилась по-настоящему.
— Не начинай. Никто тебя не гонит. Но нельзя же всю жизнь за чужой счёт.
Это было неправдой. Не всю жизнь. Даже не в этот раз, как я узнала позже. Но мне очень хотелось выиграть спор до того, как он начался. Мне пятьдесят семь. Я старшая из троих детей и до сих пор иногда разговариваю с братом так, будто он должен отдать мне дневник на проверку. Паша младше на восемь лет. Неспешный, негромкий, не умеет вовремя рассказать, как много сделал. В нашей семье это всегда выходило ему боком.
Сестра Света могла десять минут перечислять, где покупала помидоры, как выбирала сыр и сколько магазинов объехала. Я могла просто показать на накрытый стол. А Паша приходил, ел, потом молча чинил кому-нибудь ручку на шкафу и уезжал. Про ручку к следующей встрече все забывали. Про сыр помнили. Собираться у меня мы стали после того, как дети разъехались. Просторная комната, большой стол, до метро недалеко. Сначала я сама всех звала и сама готовила. Потом устала. Написала в общей переписке, что теперь у нас каждый вносит свой вклад. С этим все согласились. Не согласовывали мы только, что именно считается вкладом.
Света однажды принесла салат в огромной миске, и я полвечера думала, как он не подходит к остальным блюдам. Другой раз Лена сделала пирог, но его почти не тронули: у меня уже было горячее и два салата. После этого я решила сама распределять еду. Так всем проще, сказала я. В этот раз собирались без большого повода. Просто давно не виделись. Но я уже купила хорошее мясо, заказала торт и написала, что хочется красиво посидеть. Паше досталась мясная нарезка. Я даже отправила фотографию с примером. Не требовала именно такую, конечно. Просто показала, что имею в виду. Он ответил: «Мы лучше хлеб привезём. Вкусный».
Я поставила смеющийся значок. Решила, что шутит. Брат не шутил. После нашей сцены в прихожей он прошёл к столу. Лена села рядом, положив сумку на колени. Я принесла горячее, сделала вид, что ничего не произошло. Паша почти не разговаривал. Когда Света спросила про работу, сказал, что нормально. Хлеб я оставила на кухне.
Сейчас мне стыдно за это сильнее, чем за первые слова. Слова я ещё могла объяснить усталостью. А хлеб не нарезала нарочно. Словно собиралась показать: обошлись без вашего щедрого подарка.
Через час Паша поднялся.
— Нам пора. Завтра рано.
Было ещё совсем не поздно. Лена поспешно встала. Я предложила завернуть им торт, но она отказалась.
— Спасибо, мы наелись.
Когда дверь закрылась, Света сказала:
— Ты его зря так. Он и без того последнее время какой-то…
— Какой?
— Не знаю. Молчит.
— Он всегда молчит. А потом угадывай, что у него случилось.
Все согласились, что Паша человек закрытый. Очень удобно получилось: вместо моего разговора в прихожей мы немного обсудили его характер. После гостей сын помогал мне убирать. Достал хлеб из пакета, отрезал большой ломоть и попробовал.
— О, дядя Паша опять сам пёк.
Я остановилась с мокрой тарелкой в руках.
— Почему сам?
— Он сейчас в пекарне подрабатывает. Ты не знала? Говорил, хозяин разрешил ему один хлеб из нового замеса домой взять, на пробу. Вчера ещё спрашивал, сколько нас будет.
Про пекарню я не знала. Паша раньше занимался закупками в небольшой фирме. Когда там начались сокращения, говорил, что ищет варианты. Я спросила его пару недель назад, как дела. Он ответил: «Разбираюсь». Мне этого хватило.
— Он денег просил? — спросила я сына.
Артём посмотрел на меня.
— Нет. Мы вообще про другое разговаривали. Он мне с машиной помогал.
Я вытерла руки и села на табурет. Хлеб был большой, с неровным надрезом сверху. В бумажном пакете лежал маленький нож, завёрнутый в полотенце. Паша даже нож свой принёс, потому что мой длинный хлебный давно резал хуже пилы. Я позвонила ему на следующий день. Он не ответил. Через несколько часов прислал: «На смене. Позже». Раньше я бы написала: «Что ты обижаешься, как маленький». Уже набрала эти слова. Потом стёрла.
Вечером сказала, что хочу зайти.
— Зачем?
— Поговорить. И нож вернуть.
Он разрешил. У Паши дома пахло выпечкой и влажным бельём. На батарее сушились перчатки. Лена сидела в комнате за ноутбуком и только поздоровалась. Я поняла, что на помощь в этом разговоре рассчитывать не приходится. Паша поставил чайник.
— Я не знала, что ты сам испёк, — начала я.
— А если бы купил, можно было так разговаривать?
Я замолчала.
— Нет, — сказала потом. — Нельзя.
Он сел напротив. Выяснилось, что последние месяцы они живут в основном на Ленину зарплату. Паша перебивался временной работой, теперь учился у знакомого в пекарне. Ему нравилось, но денег пока выходило мало. Они не голодали. Не нуждались в спасательной операции. Просто очень внимательно считали расходы.
— Почему не сказал? — спросила я.
— Потому что не хотел рассказывать об этом за столом. Ты бы немедленно начала придумывать, куда мне устроиться. Света позвонила бы трём знакомым. К концу вечера я бы ещё объяснял, почему не еду работать на другой конец города за те же деньги.
Я уже собиралась возразить, что мы же из лучших побуждений. Не стала.
— Но про нарезку мог написать прямо.
— Мог, — согласился Паша. — Надо было. Я написал про хлеб и понадеялся, что ты поймёшь. А потом стало стыдно объяснять.
Паша протёр стол, хотя на нём ничего не было. Я смотрела на его руки и никак не могла забыть своё «И это всё?» у двери.
— Мне обидно, что я у плиты стою, а люди приходят на готовое, — сказала я.
— Так скажи, что не хочешь стоять. Зачем сначала делать праздник, который ты сама придумала, а потом проверять, кто на него сколько потратил?
Я посмотрела на свои руки. На пальце ещё держалась маленькая царапина от той самой праздничной готовки.
— Я думала, всем нравится.
— Нравится. Но иногда нам бы хватило супа. Мы же не ресторан выбираем. Мы к тебе идём.
Лена вышла на кухню, когда мы почти договорили. Взяла чашку, спросила, осталось ли кипятка. Я начала извиняться и перед ней.
— Я слышала, — сказала она.
— Я вас обоих так встретила. Не только Пашу.
Она посмотрела на меня, потом села. Рассказала, как они решали, ехать ли. Паша хотел увидеть всех, она боялась, что опять начнут спрашивать про работу. В итоге он сам вызвался испечь хлеб и весь вечер перед встречей проверял, достаточно ли большой получится. Я не стала говорить, что они должны были объяснить заранее. Уже сказала брату, он согласился. Теперь нужно было выслушать, как выглядела моя прихожая для человека, который всю дорогу надеялся, что вечер пройдёт спокойно.
— Простите, — повторила я.
Лена кивнула. Паша налил ей чай. Она взяла мою чашку тоже, долила горячего, но улыбаться не стала.
Дома я написала в общую переписку. Не про Пашину работу и не про его деньги. Написала, что вчера грубо встретила брата, что была неправа и что дальше буду сначала обсуждать общий стол, а не распределять уже придуманный мной дорогой ужин. Света поставила сердечко. Потом добавила: «Я, кстати, тоже устала тазики таскать». Оказывается, сестре можно было это сказать. Просто никто до неё не сказал. Следующую встречу назначили не сразу. Паша несколько раз отказался, и я не выпытывала, из-за обиды или смены. Лена со мной разговаривала вежливо, но прохладно. Одно извинение не отменило того, как они стояли в моей прихожей.
Когда всё-таки собрались, я сварила большую кастрюлю супа. Света принесла яблоки. Сын купил то, что мы заранее согласовали, без соревнования в щедрости. Паша снова приехал с хлебом. У меня дёрнулась рука достать красивую фарфоровую посуду, потом я вспомнила, что её нельзя ставить в посудомойку. Достала обычные тарелки. После еды никто не вскочил одновременно помогать. Пришлось сказать:
— Так, мне нужны двое на кухню. Остальные убирают со стола.
Паша поднялся первым. Мы мыли и вытирали посуду, а он рассказывал, как у них в пекарне тесто однажды полезло из неправильно выбранной ёмкости. Я смеялась. Он рассказывал смешно, с подробностями, и я вдруг поняла, что очень давно не слышала от брата длинной истории. Всё перебивала вопросами, советами, своими делами. Перед уходом он потянулся к ножу.
— Заберу, а то опять у тебя останется.
Я кивнула. На столе лежала ещё половина хлеба.
— А вот это оставишь?
Паша посмотрел на меня и впервые за весь вечер улыбнулся совсем привычно.
— Для тебя и пёк. Конечно, оставлю.
