Арбуз Степан Ильич выбирал так, будто от него зависело не летнее настроение, а устройство мира.
На рынке стояла жара. Не просто жара, а такая, при которой помидоры на прилавках выглядели уставшими, продавцы махали картонками без надежды, а покупатели говорили коротко, потому что длинные фразы плавились во рту. Дочь Светлана уже десять минут стояла рядом с отцом и жалела, что предложила ему “быстренько взять арбуз к обеду”.
Слово “быстренько” рядом со Степаном Ильичом вообще было бесполезным. Он к любой покупке относился как к проверке характера. Хлеб надо было брать не первый попавшийся, а “который не обманул запахом”. Огурцы — “чтобы пупырышки не для красоты, а по делу”. Сыр — “чтобы не пластилин с амбициями”. А арбуз — это уже была отдельная наука, почти военная кафедра.
Он постучал по одному, приложил ухо ко второму, нахмурился над третьим. Продавец в майке с надписью “Сладкие, как отпуск” сначала улыбался, потом начал терять человеческий вид.
— Отец, берите вот этот. Сахар, — сказал он и хлопнул ладонью по самому крупному.
Степан Ильич поднял глаза. “Отец” ему не понравилось. Дома он был дед, папа, Степаныч, иногда “ну что ты опять начал”. На рынке он был покупатель, человек с деньгами и правом на уважение. “Отец” звучало так, будто ему уже сделали скидку по возрасту и терпению.
— Я вам не отец, — сказал он. — Отец я дома, когда свои балуются. А здесь я покупатель.
Продавец кивнул так, как кивают люди, которые уже поняли: спорить нельзя, но и убежать нельзя.
— Покупатель, берите. Хороший.
— Хороший — слово широкое. Мне нужен честный.
Светлана закрыла лицо ладонью. Продавец посмотрел на неё с сочувствием. Светлана ответила взглядом: держитесь, у нас это наследственное, но не заразное.
Домой арбуз несли вдвоём. Точнее, нёс Степан Ильич, а Светлана поддерживала пакет снизу и слушала лекцию о том, что нынешние люди разучились выбирать продукты. Всё теперь по наклейке, по акции, по рекламе, а ухо человеку зачем дано — непонятно.
— Пап, ты в магазине сыр тоже по уху выбираешь? — спросила она, когда они остановились у подъезда.
— Сыр — по совести.
— У сыра есть совесть?
— У хорошего есть. У плохого — состав мелким шрифтом.
В квартире уже пахло молодой картошкой и укропом. Окна были распахнуты, но толку от этого не было: во двор смотрели такие же горячие окна, и воздух ходил туда-сюда, как соседка без новостей. На кухне толкались все: жена Степана Ильича, Анна Сергеевна, командовала кастрюлей; зять Костя резал огурцы слишком толсто; внук Артём сидел у холодильника с телефоном; внучка Лиза приехала “на часик”, но уже третий час спасалась от жары под вентилятором. Ещё зашла соседка Нина Павловна за солью и, как часто у неё бывало, осталась “на минутку”, потому что на кухне назревало что-то интереснее соли.
Арбуз внесли торжественно. Большой, полосатый, мокрый от перепада температуры, он лёг на стол как главный гость, которому все должны уступить место. Костя сразу взял нож, но Степан Ильич остановил его рукой.
— Не надо.
Костя замер. Он давно жил в этой семье и знал: если тесть говорит “не надо” тихо, лучше поставить предмет на место. Особенно нож.
— Я аккуратно, — сказал Костя.
— У тебя рука щедрая, но глаз партийный.
— Это как? — спросил Артём, не отрываясь от телефона.
— Себе ровно, детям побольше, старикам “вам же много нельзя”.
Анна Сергеевна повернулась от плиты и посмотрела на мужа поверх очков. За сорок с лишним лет брака она знала все его интонации. Эта была не про шутку. Эта была про то, что человек уже успел внутри себя что-то решить и теперь будет доводить дело до конца, даже если дело — арбуз.
— Стёпа, не устраивай заседание, — сказала она. — Жара.
— Вот именно. В жару справедливость портится быстрее сметаны.
Он достал кухонные весы.
Кухня замолчала. Даже вентилятор будто на секунду стал крутиться тише.
Лиза первая не выдержала и прыснула. Артём тут же поднял телефон, но дед повернулся к нему с таким лицом, что телефон опустился сам.
— Семейную справедливость в интернет не выкладывают, — сказал Степан Ильич. — Её дома терпят.
Арбуз оказался хороший. Когда нож вошёл в корку, она треснула глухо и правильно, а мякоть раскрылась красная, зернистая, с блестящим соком. Продавец не соврал, что уже было почти обидно: Степан Ильич любил, когда его подозрения подтверждаются.
Он начал резать. Первый кусок положил на весы. Второй рядом. Третий перевесил. У четвёртого отрезал тонкую полоску. Переложил. Снова посмотрел. Костя тихонько подвинул тарелки, Анна Сергеевна вздохнула, Нина Павловна устроилась удобнее. Соль, за которой она пришла, уже давно стояла у неё в пакете, но уходить теперь было бы безответственно.
— Пап, ты серьёзно? — спросила Светлана. — Это арбуз.
— Именно. На мелочах человек и виден.
— Мы же семья, а не комиссия.
— В семье комиссии особенно не хватает.
Все засмеялись, но смех получился осторожный. Степан Ильич шутил, но за этой шуткой торчал какой-то старый гвоздь.
Он разложил куски почти идеально. Потом заметил, что у Артёма семечек меньше, и потребовал замену. Артём сказал, что ему семечки не нужны, но дед объяснил: дело не в семечках. Дело в принципе. Принцип у Степана Ильича был такой плотный, что казалось, его тоже можно взвесить.
Светлана начала раздражаться. Она с утра бегала между рынком, аптекой и домом; картошка уже остывала; Костя резал огурцы как брёвна; дети были голодные; мать у плиты молчала слишком выразительно. И вот теперь отец делил арбуз так, будто они собрались решать судьбу наследства.
— Пап, ну правда, — сказала она уже резче. — Ты иногда из ничего делаешь спектакль.
Степан Ильич положил нож на стол. Не бросил. Просто положил. И от этого стало тише, чем если бы он хлопнул дверью.
— Из ничего? — переспросил он.
Светлана сразу пожалела о фразе. Но слово уже вышло, а вернуть слово труднее, чем испорченный кусок арбуза.
— Я не это имела в виду.
— А что?
Он смотрел не сердито. Скорее устало. И эта усталость была хуже обиды.
Анна Сергеевна выключила газ под картошкой. Костя перестал изображать, что занят огурцами. Артём убрал телефон совсем. Лиза подтянула ноги на стуле.
Степан Ильич провёл пальцем по краю тарелки, где уже собралась красная капля сока.
— В семье ведь как удобно: одному серединку, другому краешек. Одному “ты же маленький”, другому “ты же взрослый”. Одному “тебе нужнее”, другому “ты потерпишь”. И человек терпит. Потому что неудобно же из-за куска шум поднимать.
Нина Павловна тихо сказала, что арбуз, конечно, вещь серьёзная. Никто не засмеялся.
Светлана посмотрела на отца и вдруг вспомнила слишком много мелочей сразу. Как в детстве он доедал за всеми кашу, потому что “не выбрасывать”. Как на праздниках брал край торта, где крема меньше, и шутил, что ему и так сладко от жизни. Как в санаторий по путёвке первой отправили маму, потому что “женщине полезнее”, а он остался красить балкон. Как на даче все садились в тень, а он устраивался на табурет у сарая, потому что “я ненадолго”. Как даже пульт от телевизора у него появлялся в руках только после того, как все уже посмотрели своё.
Никто его не гнал на край. Просто он сам туда садился. А семья привыкла, что край всегда его.
— Стёпа, — сказала Анна Сергеевна, не оборачиваясь от плиты, — ты тоже хорош. Тебе скажешь “возьми нормальный кусок”, ты начинаешь: “мне любой”.
— Потому что если просить, это уже не то.
— А молчать — то?
Он не ответил. На кухне повисла пауза такая бытовая, липкая, летняя: с запахом укропа, горячей картошки, арбузного сока и старого семейного неудобства.
Костя попытался помочь и, как часто бывает с хорошими людьми, чуть не испортил всё.
— Степан Ильич, хотите, я вам свой отдам? У меня большой.
Степан Ильич посмотрел на него с сожалением.
— Костя, ты хороший человек, но сейчас говоришь как гуманитарная помощь.
Костя кивнул, будто это был медицинский диагноз, и больше не вмешивался.
Обед всё-таки начался. Арбуз ждал своего часа, картошку ели с маслом, огурцы оказались действительно толстыми, зато хрустели уверенно. Сначала все были скованные, потом Лиза рассказала, как на работе начальник пытался включить кондиционер пультом от проектора, Артём добавил, что деду надо открыть курсы “арбузной этики”, Нина Павловна попросила записать её в первый поток, но только если будет сертификат.
Степан Ильич оттаял. Не сразу. Он вообще оттаивал медленно, как мясо из морозилки, которое Анна Сергеевна вечно забывала достать заранее. Но к концу обеда уже спорил с внуком, можно ли считать круглый арбуз более демократичным, чем вытянутый, и доказывал, что у вытянутого есть характер, а у круглого — только внешний вид.
Когда наконец ели арбуз, Светлана незаметно поменяла его тарелку. Себе взяла обычный кусок, а ему поставила самый красный, из середины. Без торжественности. Без “папа, прости”. Просто переставила, пока он спорил с Артёмом о семечках.
Но Степан Ильич заметил.
— Нарушение, — сказал он.
— Апелляция, — ответила Светлана.
— На каком основании?
— На семейном.
Он посмотрел на Анну Сергеевну. Та подняла руки: мол, я не судья, я картошку варила. Нина Павловна с готовностью заявила, что как независимый свидетель поддерживает апелляцию. Степан Ильич хотел поворчать, но уже не вышло по-настоящему. Он взял кусок двумя руками и откусил. Сок капнул на подбородок, и он быстро вытерся салфеткой, будто его застали за чем-то слишком личным.
После обеда все разошлись по комнатам спасаться от жары. Нина Павловна наконец ушла с солью и двумя кусками арбуза “для объективной экспертизы”. Костя лёг на диван и через пять минут заснул с видом человека, честно пережившего семейный суд. Артём показывал Лизе какую-то ерунду в телефоне. Анна Сергеевна мыла тарелки, хотя Светлана просила оставить.
Степан Ильич вышел на балкон. Там было жарко, тесно, пахло пылью, мокрыми тряпками и соседскими жареными кабачками. Он сел на старый табурет у стены — тот самый, на котором сидел всегда, когда всем остальным нужны были нормальные стулья.
Светлана вышла следом. Постояла в дверях, потом молча принесла из кухни один из мягких стульев с подушкой.
— Садись сюда.
— Зачем?
— Потому что табурет шатается.
— Он двадцать лет шатается.
— Вот и хватит ему карьеру делать.
Отец посмотрел на стул, потом на табурет. Вид у него был подозрительный.
— Это ты теперь всё будешь делить?
— Нет. Только мебель, арбузы и внимание. Начну с малого.
Он хмыкнул. Но пересел. Неловко, будто его уговаривали на чужое место. Мягкий стул скрипнул, принял его вес, и в этом скрипе почему-то было больше нежности, чем во всех правильных словах, которые Светлана могла бы сказать.
Они сидели рядом. Во дворе мальчишка катил велосипед с пробитым колесом, на верёвках сушились полотенца, где-то снизу ругались из-за парковки. Обычный летний двор, которому было всё равно до чужих семейных прозрений.
— Пап, — сказала Светлана, — ты бы иногда говорил. Не про арбуз уже. Вообще.
Он долго молчал. Потом сказал не в её сторону, а во двор:
— Говорить надо вовремя. А я пока соберусь, уже все поели.
Она усмехнулась, но глаза защипало.
— Тогда начинай раньше.
— С чего?
— Хоть с арбуза.
Он посмотрел на неё и вдруг улыбнулся. Не широко, не празднично. Просто уголком губ, как человек, которому дали не самый большой подарок, а тот, которого он не просил, потому что боялся выглядеть смешно.
На следующий день Светлана приехала к родителям одна. Без пакетов, без лекарств, без списка дел. Степан Ильич открыл дверь и сразу насторожился.
— Что случилось?
— Ничего.
— Так не бывает.
— Бывает. Я на двадцать минут.
— Это тоже подозрительно.
В руках у неё был небольшой арбуз. Не такой внушительный, как вчерашний, но крепкий, полосатый, с сухим хвостиком. Степан Ильич взял его, постучал и поморщился.
— Кто выбирал?
— Я.
— Сочувствую арбузу.
— Вот сейчас и проверим.
Они прошли на кухню. Анна Сергеевна ушла к соседке, дома было тихо. Светлана достала нож. Степан Ильич сел на тот самый мягкий стул, который вчера перекочевал с комнаты на кухню, и приготовился критиковать.
Резала она плохо. Один кусок вышел тонкий, второй пузатый, третий похожий на карту области, которую плохо учили в школе. Отец смотрел, терпел, пару раз втягивал воздух, но молчал. Светлана даже удивилась.
— Давай уже, — сказала она. — Я вижу, тебя распирает.
— Нож тупой.
— Ещё.
— Рука суетливая.
— Ещё.
— Арбуз выбран на четвёрку с минусом.
— А по справедливости?
Он наклонился, посмотрел на тарелки. Она положила перед ним первый кусок — самый красный, из середины. Себе взяла тот, что был похож на географическую ошибку.
— Нечестно, — сказал он.
— Знаю.
— Провокация.
— Возможно.
Он взял кусок, но есть не стал. Смотрел на него так, будто в красной мякоти была спрятана не сладость, а вопрос, к которому он не привык.
— Светка, — сказал он наконец, — я же не бедный родственник у вас.
— Я знаю.
— И не обиженный старик.
— Знаю.
— Просто иногда хочется, чтобы не спрашивать.
Она села напротив. На столе между ними лежал разрезанный арбуз, сок медленно собирался в тарелке, за окном кто-то выбивал коврик с такой силой, будто вытряхивал из него всю жизнь.
— Вот поэтому я и не спрашиваю, — сказала Светлана. — Кладу.
Он фыркнул. Потом всё-таки откусил. Арбуз оказался не идеальный, но сладкий ближе к корке. Степан Ильич прожевал, подумал и сказал, что продавец её, конечно, обманул бы, но природа спасла положение.
Светлана рассмеялась. Он тоже.
Потом она встала, достала из шкафа маленькую тарелку, отрезала кусок для Анны Сергеевны и поставила в холодильник. Степан Ильич проследил за этим внимательно.
— Ей тоже середину?
— Ей без семечек. Она вчера сказала, что семечки — это мужская глупость в растительном виде.
Он довольно кивнул.
Когда Светлана уходила, отец проводил её до двери. В лифте было душно, во дворе кричали дети, в сумке у неё лежал контейнер с арбузом, который он всё-таки заставил взять “Косте, но не говори, что я дал”. Перед тем как дверь закрылась, Степан Ильич вдруг придержал её рукой.
— В следующий раз дыню будем делить, — сказал он.
— Там весы брать?
Он подумал.
— Нет. Дыня мягче. С ней можно по совести.
Дверь лифта закрылась. Светлана поехала вниз и всю дорогу улыбалась одна, как дура. В контейнере сладко пахло арбузом. На крышке отец криво прилепил бумажку: “Косте. Не гуманитарная помощь”.
Светлана потом покажет Косте, и он будет смеяться. А пока она стояла в душном лифте, слушала, как старый механизм скрипит между этажами, и держала контейнер двумя руками, чтобы сок не вытек.
На первом этаже лифт дёрнулся, двери открылись, в лицо пахнуло подъездной прохладой и мокрой тряпкой. У лавки сидела Нина Павловна.
— Опять арбуз? — спросила она.
Светлана подняла контейнер.
— Учимся делить.
— Получается?
Светлана посмотрела на кривую бумажку отца, на красный сок под крышкой, на свою ладонь, липкую от сладости.
— Криво, — сказала она. — Но уже вкусно.
И пошла домой, пока арбуз не потёк.
