Светлана Кулешова проснулась не от будильника, а от мерзкого частого звука: кап-кап-кап. Сначала показалось, что во сне. Потом она открыла глаза, увидела серый свет за занавеской и поняла: капает на кухне.
Босиком дошла до коридора и сразу наступила в холодное. На потолке над холодильником расползлось мокрое пятно, обои у угла отстали пузырём, по новой дверце шкафа тонкой дорожкой текла вода. Шкаф поставили месяц назад, самый дешёвый из «Леруа», и деньги за него ещё не были отданы сестре. Светлана стояла в ночной футболке и смотрела, как капля собирается на краю потолочной плитки, толстеет и падает в кастрюлю, которую она подставила ещё до того, как поняла, что делает.
— Да чтоб вас там всех, — сказала она тихо.
В квартире сверху жила Марина Фёдоровна — женщина неприятная не потому, что злая, а потому что всегда разговаривала так, будто все вокруг мешают ей жить правильно. В лифте нажимала кнопку ногтем. На собрании подъезда говорила: «Я за чужие хотелки платить не обязана», когда речь шла о лампочке у мусоропровода. Светлана давно держала на неё зуб за историю с парковкой: Марина Фёдоровна как-то заявила, что «Калина» стоит криво и мешает проходу, хотя мимо неё проходили и коляски, и мужик с холодильником.
Светлана набрала аварийку. Ответили после пятого гудка сонным голосом:
— Аварийная, слушаю.
— У меня потоп, Металлургов двадцать семь, третий подъезд, тридцать шестая. Сверху льёт.
— Холодная, горячая?
— А я что, пробовать должна? С потолка льёт.
— Заявку приняли. Ожидайте.
— Сколько ожидать?
— Как освободятся.
Это «освободятся» её и добило. Кухня за тридцать восемь тысяч, обои клеили с Тамаркой из соседнего подъезда два вечера, потому что мастер просил восемь только за работу. Светлана сунула ноги в тапки, натянула халат и пошла наверх.
На четвёртом этаже пахло жареным луком. Марина Фёдоровна открыла не сразу: сначала замок, потом цепочка, потом голос:
— Кто там с утра?
— Кулешова снизу. Вы меня топите.
Цепочка снялась. Марина Фёдоровна стояла в сером спортивном костюме, волосы собраны крабом, лицо безо всякой вины.
— Здрасьте вам. С чего это я?
— С того, что у меня потолок течёт.
— У меня сухо.
— Конечно, у вас сухо. У вас вода вниз ушла.
— Вы тон выбирайте, Света.
— Я тон выберу, когда мне кухню оплатят.
Из соседней двери высунулся Николаич в майке.
— Чего у вас?
— Ничего у нас, — резко сказала Марина Фёдоровна.
— Потоп у меня, — сказала Светлана. — От неё.
— Надо акт, — оживился Николаич. — Без акта нынче никуда. У нас в прошлом году батарея сопливила, так пока акт не составили — все как глухие.
Марина Фёдоровна распахнула дверь шире. В квартире было чисто, даже слишком: дорожка ровная, коврик сухой, под мойкой сухо, в ванной сухо, стиральная машина молчит. Светлана прошла в тапках по коридору и увидела, что сухо не «сейчас», а вообще.
— Ну? — спросила Марина Фёдоровна.
— Ночью могло быть по-другому.
— Ночью я спала. Без вашего потолка.
— А вода сама решила ко мне прийти?
— Может, у вас труба в перекрытии. Может, крыша. Я сантехник, что ли?
Светлана вышла. На площадке уже стояла Люба с пятого в халате поверх джинсов.
— Что, топят? — спросила она с удовольствием.
— Топят. А виноватых нет.
Марина Фёдоровна закрыла дверь не громко, но обидно — будто поставила точку.
Аварийщик пришёл через сорок минут. Мужик лет пятидесяти, с лицом человека, выслушавшего за утро три одинаковых вопля. Залез на табуретку, потрогал пятно пальцем.
— Давнее уже пошло. Не вот прям сейчас.
— Оно у меня само ночью для красоты образовалось?
— Я говорю, промокло не за минуту.
Он поднялся к Марине Фёдоровне, походил там, вернулся.
— У неё сухо.
— Вы все заодно?
— Женщина, я с ней первый раз здороваюсь.
— Тогда пишите как положено.
— Я аварийный слесарь, а не писатель.
Он всё-таки достал бланк, прислонил к стене и начал заполнять шариковой ручкой, которая писала через раз. В графе «предполагаемый источник» Светлана продиктовала: «Сороковая, четвёртый этаж, Марина Фёдоровна». Расписалась не читая. Ей казалось: теперь бумага есть, теперь пусть попробуют отвертеться.
К обеду в подъезде уже все знали, что Марина Фёдоровна затопила Светлану и делает вид, что ни при чём. В домовом чате Светлана выложила фотографии потолка с подписью: «Вот так выглядит “у меня сухо”». Марина Фёдоровна ответила: «Не врите, у меня всё проверили». Люба поставила сердитый смайлик. Николаич написал: «Без суда не разберёшся». Неизвестный номер спросил: «Кто опять лифт не закрыл?»
Вечером Светлана поднялась к Марине Фёдоровне снова, с распечатанными фотографиями. Дверь открылась быстро, будто та стояла и ждала.
— Разговаривать не буду, — сказала Марина Фёдоровна.
— А платить будете?
— За что?
— За потолок, за шкаф, за обои.
— У меня ничего не текло.
— У всех ничего не текло. Только у меня море.
— Идите в управляющую.
— Пойду. Но сначала по-человечески предлагаю.
— По-человечески вы с утра вломились и на весь подъезд меня воровкой выставили.
— А вы меня — дурой.
— Это вы сами справились.
Фраза была мелкая, но попала точно.
В управляющую Светлана пошла в понедельник после смены. Она работала в «Магните» на выкладке, с восьми до четырёх, и весь день переставляла коробки, машинально ощупывая в кармане сложенный акт. Перед глазами стояла даже не кухня, а сумма: тридцать восемь за шкаф, две пятьсот обои, восемьсот клей, шесть за электрика. И ещё сестре отдавать.
Управляющая сидела в бывшем помещении ЖЭКа: новая синяя табличка «ООО “ДомСервис+”», а внутри — запах мокрой бумаги, батарея, которая жарила даже в мае, и очередь, где каждый был уверен, что его вопрос самый срочный.
— Я только спросить, — сказала женщина в красной куртке.
— Мы все только спросить, — ответили ей с трёх сторон.
За окошком сидела Нина Геннадьевна с кружкой, на которой был кот. Светлана выложила акт, фотографии, копию паспорта.
— Меня затопили. Нужно оформить, для возмещения.
Нина Геннадьевна взяла акт двумя пальцами, как мокрую салфетку.
— Так. Квартира тридцать шестая?
— Моя.
— А источник у вас… сороковая?
— Да. Соседка сверху.
— Не сверху.
— В смысле?
— Над вами сорок вторая. Сороковая — через стенку по четвёртому этажу. У вас дом с поворотной секцией, нумерация не как в обычной пятиэтажке. Вы на каком стояке?
— На кухне.
— Кухонный стояк — сорок вторая. Сороковая — санузел другой стороны. Она физически вам кухню не зальёт.
За спиной кто-то тихо сказал: «Началось». Внутри у Светланы всё стало тяжёлым и пустым.
— Как это не может? Она прямо надо мной.
— По лестнице прямо. По плану — нет.
— Ваш слесарь написал.
— Наш слесарь написал с ваших слов. И вообще это аварийная отметка, не акт комиссии. Тут и фамилии виновника нет. Бумага ни о чём. Надо комиссию, мастера. Если виновник сорок вторая — там кто живёт?
Светлана молчала. Она не знала, кто живёт в сорок второй. Зато очень хорошо знала, кому вчера писала в чат, кому показывала фотографии и кому грозила судом.
— Заявление пишите. В течение трёх рабочих дней.
— У меня потолок мокрый сейчас.
— Аварийная была? Была. Вода идёт сейчас?
— Нет.
— Значит, три рабочих дня.
— А шкаф разбухнет.
— Он уже разбух, наверно, — сказала бабушка с пакетом лекарств не зло, а по опыту.
Ругаться с бабушкой было уже совсем стыдно. Заявление Светлана писала на подоконнике: свою ручку забыла, чужой стол был занят мужчиной, выводившим печатными буквами жалобу на полотенцесушитель. Ручку дала та самая бабушка — синюю, с погрызенным колпачком.
— Только верните, дочка. Она у меня одна нормальная.
На улице уже темнело. В домовом чате висело новое сообщение от Марины Фёдоровны: «Прошу удалить ложное обвинение в мой адрес». Люба написала: «Ой, ну разберутся». Кто-то поставил смеющийся смайлик. Светлана набрала: «УК перепутала квартиры». Стерла. Убрала телефон в сумку.
В сорок второй никто не открывал. Ни вечером, ни утром перед работой, ни снова вечером. На площадке Марина Фёдоровна проходила мимо с таким лицом, будто Светлана стала частью стены: неприятной, но неподвижной.
На третий день пришла комиссия: мастер участка Виктор Степанович, Нина Геннадьевна с папкой и молодой слесарь, всё время смотревший в телефон. Виктор Степанович поднялся к Светлане, сфотографировал пятно, постучал по стене.
— Да, залитие имеется.
— Я и без вас вижу.
— Не нервничайте. Нервами потолок не высушишь.
В сорок второй им тоже не открыли. Виктор Степанович позвонил куда-то.
— Собственник в Москве. Квартира сдаётся. Жилец трубку не берёт.
— И что?
— Будем составлять по доступным данным.
— Опять по доступным? У вас уже один доступный был.
Нина Геннадьевна подняла глаза от папки.
— Женщина, мы вам помогаем.
— Вы мне три дня объясняете, что меня залили не те.
— А вы три дня не тем угрожали.
Светлана замолчала. Это было грубо, но по делу. Самое противное в правде — когда её говорит человек за окошком, с кружкой чая и печатью.
В этот момент Марина Фёдоровна вышла из своей квартиры с пакетом мусора. Увидела комиссию, Светлану, открытую дверь сорок второй и остановилась.
— Ну что, нашли мою тайную реку?
— Марина Фёдоровна, — неожиданно мягко сказала Нина Геннадьевна, — вы можете подписать, что осмотр проводился и протечек не обнаружено?
— Могу. Только пусть она сначала в чате напишет, что была неправа.
— Я была не неправа, — вырвалось у Светланы. — Я была залита.
— Вас залили. А виноватой назначили меня.
— Да потому что вы сверху!
— Я не сверху, как выяснилось. Я сбоку. Иногда полезно узнать, где живёшь.
Люба с пятого уже торчала на лестнице, будто её вызвали повесткой. Николаич приоткрыл дверь. Даже молодой слесарь оторвался от телефона. Светлана почувствовала, что сейчас либо опять начнёт орать, либо сделает что-то другое. Другое давалось тяжело, как мокрое одеяло.
— Напишу, — сказала она.
Марина Фёдоровна кивнула. Не победно, а сухо.
— Тогда подпишу.
Жильца сорок второй нашли вечером. Им оказался парень по имени Денис, лет двадцати восьми, с бородкой и в куртке службы доставки. Пришёл сам, после звонка собственницы, которую УК всё-таки достала. В квартире пахло кошачьим кормом. На кухне под мойкой стояла стиральная машина, подключённая через длинный шланг. На полу — подсохшие разводы.
— Я в ночь уезжал к девушке. Утром пришёл — тут лужа. Я вытер. А что я должен был делать?
— В аварийку звонить, — сказал Виктор Степанович.
— Так уже не текло.
— А снизу текло.
— Ну я же не знал.
Светлана смотрела не на Дениса, не на потолок, а на белый шланг, который стоил, наверное, рублей четыреста и теперь тянул за собой чужую кухню, нервы, чат, комиссию и её собственную дурость.
Хозяйка квартиры, Валентина Аркадьевна, приехала через день из Заречья. В квартире Светланы не разулась, хотя пол у входа был чистый.
— Ну что у вас тут? Не так уж страшно.
— Для вас не страшно. Вы тут не живёте.
— Я понимаю. Но квартирант без спроса машинку поставил. С него и спрашивайте.
— Квартира ваша.
— Машинка его.
— Вода ко мне пришла из вашей квартиры.
— А я в ней не была.
Они стояли как две продавщицы по разные стороны прилавка, только товара между ними не было — был мокрый потолок.
— По-хорошему, — сказала Валентина Аркадьевна, — я могу вам пять тысяч. Без расписок. Судиться будете год, потратите больше.
Пять тысяч. Ведро краски, валик, клей и, может, останется на курицу. Пятно закрасить можно. Шкаф не выпрямишь, но дверцу можно не открывать при людях. Сестре сказать: «Потом отдам». В чате написать, что вопрос решён.
— Нет, — сказала Светлана.
— Вы подумайте.
— Я подумала.
— Ну ваше дело. Тогда через суд. Только я тоже не пальцем деланная.
— Да я уже заметила.
Виктор Степанович оживился:
— Давайте без обострений. Акт подпишем, причину укажем: нарушение эксплуатации сантехнического оборудования в квартире сорок два. Дальше гражданско-правовые отношения.
— По-русски скажите, — попросила Светлана.
Нина Геннадьевна наконец посмотрела на неё.
— По-русски: виноваты не сороковая. Дальше — либо договариваетесь, либо претензия собственнику, оценка, суд.
Марина Фёдоровна стояла у открытой двери. Её никто не звал, но она пришла подписывать свой осмотр. Когда Валентина Аркадьевна ушла, хлопнув сумкой о косяк, Марина Фёдоровна сказала:
— Пять тысяч она вам не просто так предлагала. Значит, понимает.
— Только мне от её понимания потолок не высох.
— Потолок высохнет. Чат почистите.
Светлана кивнула. Это было мелочно и справедливо одновременно.
Вечером она написала в чат: «По результатам комиссии источник — квартира 42, не 40. Сообщение про Марину Фёдоровну было ошибочным, удаляю». Палец долго висел над кнопкой. Хотелось добавить «но меня тоже можно понять», «я была на нервах». Не добавила. Отправила как есть. Люба поставила палец вверх. Николаич написал: «Я говорил, надо акт». Марина Фёдоровна ничего не ответила.
Через два дня Светлана встретила её у лифта. Марина Фёдоровна несла пакет из аптеки и сетку с мандаринами. Они стояли рядом и смотрели на цифры этажей. Лифт ехал медленно, с надсадным звуком, будто тоже не хотел быть крайним.
— Я удалила сообщение, — сказала Светлана.
— Видела.
Двери раскрылись. Внутри кто-то опять нацарапал ключом «Серёга лох». Марина Фёдоровна зашла первой. Ехали до третьего молча. Перед тем как выйти, Светлана сказала:
— Я тогда… неправильно на вас.
Марина Фёдоровна не повернула головы.
— Неправильно.
Двери начали закрываться. Светлана придержала их рукой.
— Я не из вредности.
— А я не из крана.
Это было так похоже на неё, что Светлана коротко засмеялась — не весело, от усталости. Марина Фёдоровна дёрнула уголком рта, но сразу сделала обычное лицо.
— У вас, если что, внизу у мусоропровода вода стоит. Кто-нибудь навернётся.
— Позвоню.
— Не в аварийку. Дворнику. А то опять акт составят на кого-нибудь.
Лифт уехал вверх.
Дома Светлана потрогала потолок. Пятно стало суше, но по краям проступила желтизна. Шкаф дверцей всё равно цеплял. На столе лежали бумаги: акт комиссии, фотографии, телефон оценщика, черновик претензии Валентине Аркадьевне. Всё это не делало жизнь легче, зато хотя бы раскладывало её по кучкам: сюда злость, сюда ущерб, сюда чужая вина, сюда своя.
Она включила чайник, достала из хлебницы вчерашний батон и отрезала два кривых куска. Телефон мигнул сообщением с неизвестного номера: «Это хозяйка 42. Давайте всё-таки обсудим. Только без суда». Светлана прочитала, положила телефон экраном вниз и сначала налила себе чай. Не потому что простила. Не потому что стала мудрее. Просто разговор с человеком, который предлагает пять тысяч за чужую кухню, нельзя вести на голодный желудок.
