Фанерку Семён Ильич прикрутил к воротам сам, четырьмя саморезами, криво — с левого края повело, и он оставил как есть, чтобы не выглядело магазином. На фанерке значилось: «Паяю. Чиню. Настраиваю. Телефоны не беру». Ниже, помельче: «Советов бесплатно не даю». Последнюю строчку он вывел назло Гене из соседнего ряда, который с утра объяснял, что дело не пойдёт: сейчас, мол, сломалось — сразу новое покупают, люди умные стали. «Люди ленивые стали, — отвечал Семён Ильич. — Это разные науки».
Гараж достался от отца — тиски, сверлильный станок, ящик отвёрток, банка винтов, которые никто не пересчитывал с семидесятых. В школе Семён Ильич проработал тридцать семь лет: учил пилить ровно, держать молоток за конец ручки и не валить кривой гвоздь на судьбу. Потом мастерскую переименовали в кабинет технологии, поставили ноутбуки и роботов. Ему объяснили, что детям нужны компетенции. Он спросил, можно ли компетенцией забить гвоздь. Через месяц ему вручили грамоту «за многолетний вклад» и букет, завёрнутый в целлофан жёстче, чем сам букет.
Первый день прошёл торжественно и пусто. Гена принёс сломанный кипятильник, но не как заказ, а «посмотреть, сумеешь ли». Семён Ильич вернул: «Сумею. Пятьсот рублей». Гена возмутился, что новый стоит двести. «Тогда ты не клиент, а музейный работник. Унеси экспонат».
На третий день у ворот остановился мальчишка лет тринадцати — худой, в куртке не по погоде, с тяжёлым рюкзаком, который перевешивал его в сторону.
— Это вы чините?
— Я. А ты проверяешь или сдаёшься?
Мальчишка поставил рюкзак на табуретку и вытащил машинку для стрижки. Дешёвую, серую, с облезлой наклейкой «ProLine», хотя никакой «про» в ней не было с рождения. Провод у корпуса замотан синей изолентой, переключатель болтался, как молочный зуб.
— Работала и перестала. Иногда жужжит, если держать вот так, но потом пахнет.
— Пахнет — это уже разговор. Как зовут?
— Артём.
— Машинку или тебя?
— Меня. Машинка не представилась.
Семён Ильич одобрил его взглядом. Юмор был сухой, без выпрашивания. Он открутил два винта и увидел следы чужой смелости: припой комком, провод зачищен ножом, пластик подплавлен, пружинка от кнопки вставлена не туда.
— Кто лазил?
Артём отвёл глаза на табличку «Телефоны не беру».
— Я.
— Руки мыл?
— Мыл.
— А голову?
Мальчишка покраснел, но не насупился. Это Семёну Ильичу понравилось: гордецы обычно сразу спорят с инструментом, мастером и устройством мира. Этот молчал не пусто.
— Вы сможете?
— Смогу. — И тут же пожалел, что не сказал честнее: смогу, но не надо. Такая машинка в магазине стоила меньше, чем нормальная заточка ножей. — Только смысла нет. Купи новую.
Артём посмотрел прямо.
— Новая громкая.
— Все они громкие.
— Нет. Эта тихая была. Мама говорит, рука к ней привыкла.
«Мама» в таких разговорах появлялась часто. Мама сказала, мама просила, мама не знает. Семён Ильич не любил жалость, особенно принесённую заранее, как пакет для сдачи.
— Мама стрижёт?
— По вечерам. Соседей, мальчишек перед школой, иногда дедов. Не салон, просто на кухне. У неё рука лёгкая.
Он сказал это с деловой гордостью, будто мать держала маленькое предприятие с записью у холодильника.
— А сама что говорит?
— Выбросить. Взять новую, когда будут деньги.
— Вот. Умная женщина.
— Она усталая женщина. Это разное.
Семён Ильич не ответил. Закрыл корпус и назвал цену такую, чтобы мальчишка сам ушёл: тысяча двести.
Артём не ушёл. Расстегнул карман и высыпал на край стола деньги: купюры, монеты, две десятки, сложенные пополам, пять рублей липкие от карамели. Семён Ильич не считал, но видел: там не было тысячи двухсот. Там была детская бухгалтерия, жестокая своей точностью.
— Здесь семьсот сорок. Остальное донесу.
— Не беру авансами с несовершеннолетних.
— Я не несовершеннолетний для проводов. Я сам зачистил.
— Вот поэтому и не беру.
Мальчишка молча начал собирать деньги. Не обиделся, не попросил, не устроил сцену. Просто будто поставил галочку: взрослый номер два отказал, можно идти к взрослому номеру три. И это рассердило Семёна Ильича сильнее, чем просьба о скидке. Он терпеть не мог, когда человек заранее привыкал к отказам и носил их на себе, как старую куртку.
— Оставляй, — буркнул он. — Но будешь рядом сидеть. Я не благотворительный кружок и не камера хранения.
Артём сел на перевёрнутый ящик и стал смотреть так, что Семён Ильич почувствовал себя снова у доски. Он разобрал машинку до винта, вынул мотор, прозвонил провод, показал обгоревший контакт. Артём не ахал, зато заметил, что кнопка искрит только когда корпус прижат.
— Значит, корпус кривой и давит туда, куда не просили.
— Как завуч, — сказал Артём.
Семён Ильич фыркнул. В коробке с донорскими деталями нашёлся переключатель от старого триммера, почти подходящий. Провод взяли от настольной лампы, толстоватый, зато честный. Корпус пришлось не просто клеить, а ставить внутрь маленькую скобу из обрезка консервной банки, чтобы винт не тянул пластик.
— Так можно?
— Так и нужно, когда завод поленился. Только пальцы убери. Железо режет без предупреждения, оно не учительница.
К вечеру машинка зажужжала. Не красиво, не как новая, но ровно, без запаха. Семён Ильич смазал ножи, приложил к ладони, послушал вибрацию. У этой машинки был характер дворняги: пугливая, потрёпанная, но жить собирается.
На следующий день Артём пришёл с матерью. Ей было лет тридцать пять; усталость сидела на ней как рабочая одежда, не как жалоба. Она вошла в гараж, оглядела стол, ящики, паяльник, сына и сразу поняла больше, чем Семён Ильич хотел показывать.
— Я Лена, мама Артёма. Он вам деньги принёс?
Семён Ильич кивнул на банку из-под кофе, куда сложил семьсот сорок отдельно, чтобы не перепутать выручку с упрямством.
— Принёс. Но я ещё не брал.
— И правильно. Машинку я велела выбросить.
Артём дёрнулся, но она остановила его взглядом. Не злым — сильным.
— Он у меня всё чинит. Табуретку, звонок, чайник у соседки. Половину чинит, половину добивает. Я ему говорю: не всё надо спасать, Тём. Иногда вещь кончилась. Это не предательство.
— Вещь не кончилась, — тихо сказал Артём.
Лена потёрла переносицу. Семён Ильич увидел у неё на пальце пластырь, а под ногтем тонкую чёрную полоску волоса. Она не просила скидку, не жаловалась, не разыгрывала беду. Пришла забрать у сына очередную невозможность, потому что невозможности в доме копятся хуже пыли.
— Соседские пацаны за сто рублей и банка огурцов от тёти Зины — это не бизнес, — сказала она уже мягче. — Это чтобы руки не забыли. Раньше в парикмахерской работала, до переезда. Сейчас в магазине на выкладке.
Семён Ильич включил машинку. Она зажужжала ровно, чуть глухо, как кот за стеной. Звук в гараже оказался неожиданно большим. Не громким — большим. Лена машинально проверила пальцем ход ножей.
— Не трогайте. Смазано.
Она отдёрнула руку и рассмеялась. Коротко, хрипло, почти сердито.
— Живая, значит.
— Техника не бывает живая. Она бывает сделанная с запасом или без. Эту сделали без, но мы ей добавили.
— Сколько я должна?
— Семьсот сорок, — сказал Артём раньше него.
Семён Ильич покосился на мальчишку.
— За работу — ничего. За детали — триста. Остальное заберёшь.
— Нет, — сказал Артём.
Слово было не громкое, но твёрдое.
— Я не хочу, чтобы нам дарили. Я хочу, чтобы было как у всех. Сломалось — отнёс, починили, заплатил. Не потому что жалко, а потому что работа.
Семён Ильич почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось. Он-то хотел поступить красиво: взять только за детали, отпустить людей с тёплым чувством. А мальчишка испортил удобную доброту. Выставил её на свет, как плохо зачищенный провод.
— У тебя не хватает.
— Отработаю.
— Чем?
Артём оглядел гараж: стружку у верстака, коробки с неподписанными деталями, велосипед без цепи в углу.
— Разберу коробки. Подпишу. Пол подмету. Могу объявления распечатать в школе. Только без «советов бесплатно не даю», а то к вам никто нормальный не зайдёт.
Лена закрыла глаза ладонью, но улыбку не спрятала. Семён Ильич посмотрел на свою вывеску. Утром строчка про советы казалась остроумной. Сейчас она выглядела как заборчик вокруг пустого огорода.
— Нормальные и так не зайдут. Нормальные всё выбрасывают.
— Значит, зайдут ненормальные. Их много.
Через неделю у гаража появились объявления. Артём распечатал их в школьной библиотеке, только текст переделал без спроса: «Ремонт мелкой техники. Не выбрасывайте сразу. Сначала покажите Семёну Ильичу». Внизу был нарисован утюг с глазами и чайник с перебинтованным носиком. Семён Ильич сказал, что это детский сад, но объявления снял только с тех столбов, где их могло смыть дождём, и перевесил под козырёк.
Клиенты пошли не толпой, а осторожно, заранее обиженные ценой. Принесли фен с искрящей вилкой, ночник в виде луны, Генин кипятильник — за него Гена в итоге заплатил с лицом человека, финансирующего науку.
Артём приходил после школы три раза в неделю. Сначала задавал вопросы, от которых у Семёна Ильича чесался педагогический нерв. Потом научился держать паяльник так, чтобы не тыкать им в мир. Самым трудным было научить его не спешить: руки рвались вперёд, как собака с поводка. Семён Ильич ругал его за это не слишком.
Однажды Артём принёс из школы пластикового робота: тот ехал только назад, потому что один провод был вставлен наоборот. Исправили за минуту. Робот покатился вперёд и упёрся в коробку, которую Артём подписал: «непонятно, но жалко».
К концу лета по субботам возле гаража толклись уже трое подростков. Семён Ильич ворчал, что у него мастерская, а не детская комната, и при этом притащил из дома ещё два табурета.
Лена иногда заходила за Артёмом после смены. Машинка работала. На корпусе возле трещины блестела маленькая скоба, некрасивая, зато честная. Стригла она теперь не только соседских мальчишек, но и двух продавщиц из своего магазина, и купила хороший чехол для инструментов. Семён Ильич заметил и ничего не сказал. Некоторые победы нельзя трогать словами, они от этого скукоживаются.
Первое субботнее занятие началось без речи. На столе лежали фен с обугленной вилкой, школьный робот и мамина машинка для стрижки. «ProLine» жужжала тихо, ровно, почти скромно. Дети смотрели на неё с меньшим интересом, чем на робота, пока Артём не сказал, что это первый заказ, из-за которого мастерская вообще не закрылась после третьего дня.
— Заказов у нас не будет, — буркнул Семён Ильич. — Будут вещи. И люди, которые за них отвечают.
Он раздал отвёртки, показал, как складывать винты в крышку, чтобы не искать потом на коленях, и велел сначала нарисовать, что где было, а уже потом лезть внутрь. К полудню в гараже пахло оловом и дешёвыми булочками. Ничего великого не произошло. Никто не плакал, не просил прощения, не понимал всей жизни целиком. Просто несколько вещей, которые утром можно было выбросить, к обеду получили ещё один срок. И несколько людей рядом с ними — тоже.
Когда дети разошлись, Семён Ильич снял с ворот фанерку «Советов бесплатно не даю», перевернул её чистой стороной наружу и долго выводил карандашом новые слова. К вечеру на воротах висело: «Ремонт мелкой техники. Сразу не выбрасываем». Ниже Артём прикрутил маленькую металлическую скобу — точно такую, как на маминой машинке. Не для крепости.
