Марина вышла из белоснежного лимузина, оглядела присутствующих и, даже не поздоровавшись, направилась к подругам. Дима остался возле машины. Он поправил свадебный пиджак, улыбнулся родственникам и принялся благодарить каждого за то, что они приехали. Он так сиял от счастья, что, казалось, даже не замечал напряжённых улыбок гостей. До регистрации брака оставалось совсем немного времени.
Родители держались немного в стороне. Игорь хмурился, а Елена пыталась поймать взгляд старшего брата. После знакомства с невестой семья пыталась предостеречь Диму, но он никого не послушал. Он настоял на свадьбе и сегодня приехал за своим счастьем. Спорить возле дверей ЗАГСа уже никто не собирался.
У входа к нему потянулись руки людей, просивших милостыню. Дима достал кошелёк: в такой день ему хотелось порадовать не только себя. Он раздавал крупные купюры одну за другой, отвечая на благодарности улыбкой. Очередную банкноту он протянул пожилой женщине в длинной красной юбке — и вдруг резко наклонился.
Женщина схватила его за руку и притянула к себе. Елена испуганно дёрнула Игоря за плечо, но тот лишь отмахнулся: брат сам разберётся. Тогда она бросилась к Диме. Незнакомка крепко держала его за рукав и горячо шептала ему прямо на ухо, не обращая внимания на шум вокруг.
Елена попыталась оттащить брата, однако он не сдвинулся с места. Он слушал, склонив голову, словно боялся пропустить хоть слово. Жених, который ещё мгновение назад улыбался, замер. Когда женщина наконец отпустила его, Дима медленно выпрямился. На его лице больше не было прежней радости. Он рассеянно поблагодарил сестру и отошёл от гостей.
Марина по-прежнему стояла среди подруг, а возле больших дверей уже собирались приглашённые. Дима не пошёл ни к невесте, ни к родителям. После услышанного он больше не мог просто войти в зал и поставить подпись. Прежде чем связать свою жизнь с Мариной, ему хотелось проверить то, в чём ещё несколько минут назад он совершенно не сомневался.
Он остановился в стороне, достал телефон и провёл пальцем по экрану. Несколько мгновений он смотрел на него, хмурясь, затем открыл пришедшее сообщение.
Дима прочитал его — и чуть не упал…
Сообщение пришло с незнакомого номера. Сначала загрузилась фотография: салон чужой машины, вечер, на стекле жёлтое пятно фонаря. На пассажирском сиденье сидела Марина в синем пальто, которое Дима подарил ей в феврале на день рождения. Она уткнулась лицом в плечо какому-то парню, а тот держал ладонь у неё на затылке, как держат человека, когда его успокаивают. Парня почти не было видно, только щёку и ухо: снимал он сам, с вытянутой руки. Под фотографией было две строчки: «Четверг, 19:40. Спроси у неё, на какой она была примерке».
Дима прислонился плечом к холодной стене ЗАГСа. В ушах ещё звучал горячий шёпот старухи: «Не спеши, золотой. Не платье твоя невеста в четверг мерила. С другим сидела, плакала. Тебе сейчас напишут, ты посмотри». Пока она шептала, он успел подумать, что у них всегда готовы такие слова на любой случай: скажи их каждому жениху, и кто-нибудь да побледнеет. Но про четверг она знать не могла. В четверг днём Марина написала ему: «Мы с мамой на последней примерке, подол подшивают, не жди, я без сил». Он и не ждал. Сидел вечером дома с калькулятором и считал, хватит ли денег на ресторан, если с её стороны прибавятся ещё четыре гостя.
Деньги на свадьбу он взял в кредит, семьсот тысяч на три года. Своих накоплений хватило бы на скромный вечер в кафе, но весной Марина как-то обронила, что с детства мечтала выйти из белой машины, как в кино, и он это запомнил. Ресторан, лимузин, фотограф, платье — Дима выбирал не торгуясь. Про кредит первой узнала Елена и устроила ему разнос на родительской кухне: «Ты с ума сошёл? Она тебя при маме даже по имени не называет, только "он"!» Мать плакала, отец молчал, и это было хуже всего. Только младший, Игорь, пожал плечами: взрослый человек, сам решит.
Дима увеличил фотографию. Пальто было то самое: с большими пуговицами, которые Марина сразу назвала «бабушкиными», а потом носила не снимая. Значит, снимок был не старый. Значит, это было, когда она уже была с ним.
Можно было подойти к ней и сунуть телефон под нос. Он представил, как она побледнеет, как подруги обернутся, как мать увидит его лицо и всё поймёт ещё раньше, чем он скажет хоть слово. Но ещё сильнее ему хотелось другого: чтобы Марина сама всё сказала, без фотографии. Чтобы на простой вопрос ответила правду, какой бы та ни была. Тогда фотографию можно будет даже не показывать. Он убрал телефон во внутренний карман, к кольцам, и пошёл к подругам невесты.
Марина стояла в кругу девчонок, поправляла фату и что-то тихо говорила Вике. Рядом топталась её мать, Людмила Сергеевна, в сиреневом костюме, который она купила специально к этому дню и уже трижды за утро спросила у Димы, не слишком ли он яркий.
— Марин, — сказал он. — На минутку.
Она обернулась, и по лицу мелькнуло раздражение, которое он раньше принимал за волнение.
— Дим, сейчас уже позовут.
— Да я на минутку. — Он улыбнулся, потому что на них смотрели. — Слушай, а в четверг вы долго с мамой на примерке были?
Марина моргнула.
— В смысле?
— Ну, до скольки.
— До вечера. Я же писала. Подол два раза перешивали, я чуть с ума не сошла. А что такое?
— Да какое там до вечера, — простодушно махнула рукой Людмила Сергеевна. — В пять уже вышли. Ты ж потом к Вике поехала.
Повисла короткая пауза. Вика, полная девушка с блёстками на веках, торопливо закивала:
— Ну да, ко мне. Мы там… в общем, ко мне.
Марина смотрела на Диму, и он видел, как она пытается понять, сколько он знает. Мать переводила взгляд с дочери на зятя и тоже, кажется, начинала что-то понимать, только не могла сообразить что.
— Отойдём, — сказал Дима.
Они отошли за угол, туда, где у служебного входа стояли урна и два горшка с увядшими туями. Дима достал телефон, открыл сообщение и протянул ей. Марина взяла, посмотрела, и он заметил, что она не вздрогнула. Губы у неё сжались, а в глазах было не удивление, а злость, причём не на него.
— Он тебе прислал? — спросила она.
Это был не тот вопрос, которого он ждал. Он ждал «это не я», «это старое», «это фотошоп». Хотя бы чего-нибудь такого.
— Кто «он»?
— Артём.
Дима знал это имя. В самом начале, когда они только познакомились, Марина сказала: был один, три года, всё закончилось, не хочу об этом. Он и не спрашивал. Ему казалось, что лезть в чужое прошлое некрасиво, а своё будущее он и так видел ясно.
— Ты сказала, что была на примерке.
— Была. До пяти. — Она вернула ему телефон, держа его двумя пальцами, будто тот был грязный. — Потом поехала к нему. Он написал, что уезжает в Питер насовсем, просил увидеться в последний раз. Я поехала и сказала, что выхожу замуж. Вот и всё.
— А плакала зачем?
Марина посмотрела на него так, будто он спросил глупость.
— Потому что три года, Дима. Это тебе не кнопка: нажал, и выключилось.
— А мне почему соврала?
— А ты бы что сказал? «Конечно, поезжай, милая»? — Она усмехнулась. — Ты бы весь вечер сидел и думал. И сейчас бы думал. Вот, сидишь и думаешь.
— Я сейчас думаю, потому что ты соврала.
Она не ответила. Из-за угла донёсся смех, кто-то из её подруг крикнул: «Маринка, ну где вы там?» Дима смотрел на фату, на аккуратно уложенные локоны, на маленькую родинку под ухом, которую он знал лучше, чем собственное лицо, и ему было так больно, что он даже удивлялся, как вообще стоит на ногах.
— Ты его любишь? — спросил он.
— Я за тебя выхожу.
— Я не это спросил.
— А я на это отвечаю.
Из-за угла выбежала Елена, раскрасневшаяся, с перекошенной от каблука походкой.
— Дим! — Она схватила его за локоть, даже не взглянув на Марину. — Это всё подстроено, слышишь? Я к бабке этой ходила. Ей заплатили! Тысячу дали, сказали, что шептать. Парень, вон тот, у остановки, в серой куртке.
Все трое посмотрели через дорогу. У остановки, засунув руки в карманы, стоял высокий парень и смотрел прямо на них. Увидев, что его заметили, он не отвернулся.
— Он что, здесь? — тихо спросила Марина, и Дима понял, что этого она не знала. Не знала она и про фотографию: снимал Артём сам, когда она плакала у него на плече.
— Он и снимал, — сказал Дима. — Пока ты плакала.
Марина ничего не ответила, только побелела. Елена посмотрела на брата, потом на невесту, и на лице у неё отразилось сразу всё: и «я же говорила», и испуг за него, и растерянность, потому что она хотела, чтобы эта свадьба не состоялась, но не хотела, чтобы брат стоял вот так, с серым лицом, у мусорной урны.
— Дим, — сказала она уже тише. — Ну… может, это и правда ерунда. Ну мало ли. Бабке же заплатили.
— Бабке заплатили, — согласился Дима. — А в четверг ей никто не платил.
У дверей ЗАГСа появилась женщина в тёмно-синем костюме с папкой в руках.
— Соколов и Белова! Проходим, пожалуйста, ваше время!
Гости засуетились, кто-то из тёток Марины уже доставал телефон, чтобы снимать вход. Дима не двигался. Марина тоже.
— Пойдём, — сказала она наконец. — Нас зовут.
— Подожди.
— Дима, нас зовут.
Он подошёл к женщине с папкой. Та смотрела на него с вежливым нетерпением человека, у которого за день четырнадцать пар и у каждой своя драма.
— Можно мы чуть попозже? Пропустите следующих.
— Молодой человек, у нас всё по минутам. — Она глянула в папку. — Если вы сейчас не заходите, сегодня я вас уже не поставлю. Только новое заявление, и опять ждать месяц.
— Понял, — сказал Дима.
Марина подошла сзади. Говорила она тихо, но так, что слышно было, наверное, и у лимузина.
— Если мы сейчас не зайдём, я больше сюда не приду. Ты понимаешь? Я второй раз не буду стоять в этом платье перед твоей мамой, которая на меня смотрит, как на воровку.
Он понимал. Он вообще всё понимал про неё, и, наверное, в этом была беда: про её гордость, про то, как она не поздоровалась с его роднёй, потому что знала, что они её не хотят, и решила не хотеть их первой. Про то, что она выходила за него, может, не от любви, а оттого, что он не обманет, не уедет в Питер, не исчезнет. И это ведь тоже было не так уж мало. Месяц назад, а может, и полчаса назад, он бы на это согласился, даже не зная.
— Марин, — сказал он. — Скажи честно. Ты сейчас туда зайти хочешь? Не за меня выйти, а вот туда зайти. Хочешь?
Она долго молчала. Женщина с папкой деликатно отвернулась и позвала следующую пару. Мимо них, держась за руки, прошли двое совсем молодых, невеста в коротком платье и кедах, и Марина проводила их взглядом.
— Я хочу, чтобы это всё уже закончилось, — сказала она.
И Дима вдруг почувствовал, что она сказала правду, впервые за всё утро. Только не ту, которую он хотел услышать.
— Тогда не сегодня, — сказал он.
Марина кивнула, будто именно этого и ждала. Она не заплакала, не ударила его и не стала ничего кричать. Подобрала подол, прошла сквозь гостей, которые расступились перед ней молча, как перед похоронной процессией, и села в лимузин. Вика побежала за ней, путаясь в длинном платье, и влезла следом. Лимузин неуклюже развернулся на маленькой площадке, водитель два раза сдавал назад. Когда он выезжал на дорогу, Артём шагнул с тротуара, поднял руку, словно ловил такси. Машина не притормозила. Артём ещё постоял с поднятой рукой, потом опустил её.
Игорь, который всё утро держался в стороне и жевал жвачку, вдруг выплюнул её в урну и пошёл через дорогу.
— Игорь, — окликнул Дима.
— Я просто поговорю.
— Не надо.
— Он тебе свадьбу сорвал.
— Себе тоже, — сказал Дима. — Пусть стоит.
Игорь остановился у бордюра, постоял, плюнул на асфальт и вернулся. Артём ещё какое-то время смотрел на них, потом развернулся и ушёл к метро, ссутулившись и так и не вынув рук из карманов.
Людмила Сергеевна подошла к Диме вплотную. Губы у неё дрожали, сиреневый костюм вдруг стал казаться слишком ярким, как она и боялась.
— Из-за бабки цыганской? — сказала она. — Из-за какой-то фотки? Да все невесты перед свадьбой ревут, Дима, все! Я сама перед своей ревела!
— Она не на примерке была, Людмила Сергеевна.
— Да знаю я уже, где она была! — Людмила Сергеевна всхлипнула и полезла в сумку за платком. — К Вике она поехала… Господи. Ну и что, что поехала? Вернулась же. К тебе вернулась!
Он ничего не ответил. Ему нечего было ей сказать, и он не хотел, чтобы она плакала ещё сильнее. Она постояла, высморкалась, сказала: «Дурак ты, Димка. Добрый, а дурак», — и пошла к своим родственникам, которые уже сбились кучкой и вызывали такси.
Его мать тоже плакала, но тихо, отвернувшись к отцу. Отец, весь день не сказавший ни слова, подошёл, положил Диме руку на плечо, подержал и сказал:
— Ресторан до скольки оплачен?
— До одиннадцати.
— Ну так поехали. Чего добру пропадать.
Дима повернулся к гостям. Их было человек сорок, и все смотрели на него: кто с жалостью, кто с любопытством, кто уже прикидывал, как будет это пересказывать.
— Регистрации сегодня не будет, — сказал он громко. — Ресторан оплачен, кто хочет, поехали, поедим. Подарки не надо. Правда не надо.
Со стороны Марины почти никто не поехал. Со стороны Димы поехали почти все, кроме двоюродной тётки из Подольска, у которой разболелась голова. Перед тем как сесть в машину к Игорю, Дима увидел на ступеньках старуху в красной юбке. Она сидела на расстеленной картонке, пересчитывая что-то в кулаке, и, заметив его, поднялась.
— Не держи зла, золотой, — сказала она. — Мне что велели, то я и сказала. А сказала-то правду?
— Правду.
Она разжала кулак, вытащила его пятитысячную, сложенную вчетверо, и протянула ему.
— На. Забирай. Твоя больно большая, а я тебе праздник испортила.
Дима посмотрел на купюру, потом на её коричневую ладонь с синими полосками от дешёвого кольца.
— Оставь, — сказал он. — Я её тебе не за праздник давал.
Она пожала плечами, спрятала деньги куда-то в складки юбки и снова села на картонку. Подходила следующая свадьба.
В ресторане было странно. Ведущий, которому заплатили за весь вечер, подошёл к Диме и шёпотом спросил, что делать с конкурсами. Дима сказал: ничего не делать, ешьте, отдыхайте, деньги ваши. Ведущий подумал и всё-таки поставил негромкую музыку. Двоюродные братья налегали на горячее, тётя Валя утащила со стола два букета, а дядя Коля после третьей рюмки начал было «Ну, за молодых…», но осёкся и выпил молча. Торт с надписью «Дима + Марина» так и простоял весь вечер в углу на тележке. Под конец мать попросила официантку разрезать его и раздать с собой, «а то жалко же, люди старались».
Елена весь вечер сидела рядом с братом и почти не ела. Ближе к десяти она сказала, глядя в свою тарелку:
— Я не этого хотела, Дим.
— А чего ты хотела?
— Чтоб ты сам увидел. Только не так. Не в такой день.
— А когда? — спросил он, и она не нашла, что ответить.
Конверты всё равно дарили, хоть он и просил не дарить. Под конец вечера у него в кармане их было пять, и один, плотный, с золотой каймой, оказался от Марининой крёстной, которая заехала в ресторан на полчаса, видимо, не поняв, что случилось. Дима нашёл её у гардероба и вернул конверт. Крёстная взяла его, растерянно поблагодарила и только у самой двери спросила: «А Мариночка-то где?»
Домой он вернулся в первом часу. Костюм повесил на дверцу шкафа, коробочку с кольцами положил на полку, к квитанциям. Посидел на кухне, не включая свет. Потом телефон вздрогнул.
Писала Марина, на этот раз со своего номера и, кажется, точно ему: «Платье мама сдаст обратно в салон, сказали, половину вернут. Переведу тебе. Кольцо моё сдай, оно по чеку. В четверг я ему правда сказала, что выхожу за тебя. Это тоже правда, если тебе ещё интересно».
Дима прочитал сообщение два раза. Набрал «интересно», стёр. Набрал «зачем ты тогда», стёр и это. Ему хотелось спросить у неё что-то, на что она сама не знала ответа, и он это понимал. Положил телефон экраном вниз, потом снова перевернул и открыл приложение банка: от кредита он всё равно никуда не денется, какие бы сообщения ни приходили. Следующий платёж, двадцать четыре тысячи триста, нужно было внести пятнадцатого, и до пятнадцатого оставалось ещё девять дней.
