в тринадцать лет моя кухня взорвалась.
«кто-то из соседей, вероятно, неправильно обращался с газом. именно это и вызвало взрыв. вам ПОВЕЗЛО, что вы выжили», — сказала мне полиция.
повезло.
повезло — это пристальные взгляды незнакомцев, детский шёпот и мужчины, смотрящие на меня так, будто я была жалкой жертвой. шрамы покрывали моё лицо и тело.
к тридцати годам у меня НИКОГДА не было отношений.
по крайней мере, до встречи с каллаханом.
он преподавал детям игру на пианино в церкви и был слеп с шестнадцати лет после автомобильной аварии.
на нашем первом свидании я прошептала:
«мне нужно кое-что тебе сказать… я не похожа на других женщин».
он улыбнулся и взял меня за руку.
«прекрасно», — сказал он. «я никогда не любил ничего обычного».
мы поженились в холодное воскресенье. на мне было платье с высоким кружевным воротником и длинными рукавами. его ученики играли старую песню о любви — ужасно неровно, но по-своему прекрасно.
в тот вечер, в нашей маленькой квартире, каллахан осторожно коснулся моего лица дрожащими пальцами.
моей щеки. моей покрытой шрамами челюсти. складок на шее.
«ты прекрасна, меррит», — прошептал он.
я сломалась. я плакала у него на плече, потому что впервые в жизни почувствовала себя в безопасности.
а потом он произнёс фразу, которую я НЕ ЗАБУДУ НИКОГДА.
«мне нужно рассказать тебе кое-что, что полностью изменит то, как ты меня видишь».
я улыбнулась, решив, что он шутит.
«что, ты на самом деле видишь?» — засмеялась я.
но каллахан не улыбнулся в ответ.
он взял мои руки в свои и сказал:
«ты помнишь взрыв на кухне? тот, после которого ты едва выжила?»
я застыла.
я никогда не рассказывала каллахану, откуда у меня эти шрамы. это воспоминание было похоронено глубоко внутри меня — слишком болезненное, чтобы делиться им.
«дело в том…» — прошептал он. «есть кое-что, чего ты не знаешь».
«что ты имеешь в виду?»
моё сердце бешено колотилось там, где он держал меня за запястья.
каллахан посмотрел мне прямо в глаза и произнёс слова, которые уничтожили всё, что я думала знать о мужчине, за которого вышла замуж…
«это была не машина, меррит. про аварию я соврал. я жил за стеной. в шестнадцать-б, с мамой и отчимом».
сначала я не поняла. честно. я сидела на краю кровати в свадебном платье, пуговки на рукавах расстёгнуты наполовину, и всё думала про какую-то машину, про шестнадцать лет и про то, при чём тут стена. шестнадцать-б. мы жили в шестнадцать-а. я много лет не вспоминала эти номера, а тут они выплыли сами, как табличка на двери, мимо которой ходишь каждый день.
«холты», — сказала я.
«дуг холт был моим отчимом. фамилия у меня отцовская».
говорил он ровно, будто уже сто раз проговаривал это вслух в пустой комнате. скорее всего, так и было. в тот день им привезли новую плиту, старую надо было отключить. дуг задерживался на работе и позвонил: сделай сам, там два ключа, ничего сложного. каллахан сделал. перекрыл кран, как ему показалось, открутил шланг, отодвинул плиту к окну и ушёл к себе в наушниках. кран не держал. газ уходил в вентиляцию, общую на две квартиры, — это потом записали в каком-то акте. запах он почувствовал минут через сорок и пошёл на кухню. а я как раз в эту минуту на своей стороне стены повернула ручку конфорки, потому что хотела сварить макароны.
«стекло, — сказал он. — и ожог. левый глаз сразу, правый через полгода. я лежал в другой больнице. газовой службе дуг сказал, что отключал сам. меня никто не спрашивал, мне было шестнадцать, я лежал в повязках. а потом я просто… не поправил. ни тогда, ни потом».
«и почему сейчас?» — спросила я. голос стал какой-то чужой, высокий.
«потому что ты моя жена. не мог я, чтобы ты была моей женой и не знала».
«а до этого мог? полтора года мог?»
он не ответил. он всё ещё держал меня за запястья, и я вдруг поняла, что не хочу этого. я потянула руки к себе, без рывка, и он отпустил сразу.
«ты знал, кто я, — сказала я. — когда пришёл в библиотеку».
это был не вопрос, но он ответил:
«да».
познакомились мы в городской библиотеке, где я восемь лет сидела в отделе каталогизации — в комнате без окон на цокольном этаже, и меня это полностью устраивало. он спустился туда сам, без трости, держась за стену, и спросил, нет ли у нас записанных лекций по истории джаза: наверху ему сказали «спросите внизу». ничего такого наверху ему не говорили. до этого я тоже додумалась только сейчас.
я встала. кружево зацепилось за угол тумбочки, я дёрнула, и что-то треснуло. он вздрогнул от звука.
«меррит».
«не надо».
платье я сняла в ванной, в темноте. я в этой квартире везде ходила в темноте, мне так было спокойнее. натянула джинсы и свитер, в которых утром приехала от мамы, и вызвала такси. каллахан стоял в коридоре и дверь не загораживал. он вообще ничего не делал, только слушал, как я шнурую ботинки.
«ключи у тебя есть, — сказал он. — замок менять не буду, твоей маме звонить не буду. захочешь поговорить — я здесь. не захочешь — тоже пойму».
«ты уже всё за меня понял», — сказала я и хлопнула дверью.
таксист посмотрел на меня в зеркало, потом ещё раз и спросил: «тяжёлый вечер?» я сказала: «я вышла замуж», и больше он ничего не спрашивал. кольцо я сняла на заднем сиденье, сунула в карман куртки и всю дорогу проверяла, на месте ли оно.
мама открыла в ночной рубашке и в очках для чтения: она всегда засыпает с книгой. посмотрела на меня, потом на часы в прихожей, было половина второго, и ни о чём не спросила. просто отошла от двери. в моей старой комнате вместо кровати так и стояла раскладушка. кровать мама отдала соседке, а раскладушку оставила «на всякий случай». вот он и наступил.
утром мама жарила яйца. плита у неё всегда была газовая, а я не могу стоять рядом с синим огнём, и мама это знает. обычно, когда я приезжаю, она греет всё в микроволновке или мы заказываем еду. в то утро она забыла. я села как можно дальше, у холодильника, и смотрела, как она двигает лопаткой.
у каллахана в квартире стоит индукционная плита. когда я пришла к нему в первый раз, он сказал: «огню я не доверяю, сама понимаешь, с моими-то глазами». тогда я подумала, как это удобно и как мне повезло. опять это слово.
«он тебя ударил?» — спросила мама, не оборачиваясь.
«нет».
«изменил? за один день?»
«мам».
«тогда что? ты от мужа уехала в первую же ночь, меррит. я имею право спросить».
я не сказала. мама поставила передо мной тарелку, я сказала спасибо и не съела ни кусочка.
телефон я выключила ещё в такси и включила только к обеду. от каллахана пришло одно голосовое, сорок секунд. он всегда записывает голосовые: телефон ему всё зачитывает, но печатать долго. слушать я не стала. ещё было сообщение от пастора дэвиса: «поздравляю ещё раз! надеюсь, вы отдыхаете и никуда не торопитесь». и фотография от мамы одной из учениц: мы с каллаханом у выхода из церкви, я смеюсь и прячу подбородок в воротник. эту фотографию я удалила, потом достала из корзины и удалила снова.
голосовое я прослушала ночью, на раскладушке, под одеялом, как подросток.
«это я. вернуться я не прошу. только хочу сказать: в среду у меня занятия до шести. если придёшь, дверь в зал открыта. не придёшь — я больше писать не буду. и… поешь что-нибудь, пожалуйста».
я разозлилась так, что села. откуда он знает, что я не ела? а потом поняла откуда, и разозлилась ещё сильнее.
маме я рассказала в понедельник вечером. она мыла посуду, я вытирала. мне показалось, что так будет проще: руки заняты, на лица можно не смотреть. я рассказала всё по порядку, как он: плита, два ключа, вентиляция, дуг. мама выключила воду ещё на «шестнадцать-б» и дальше слушала с мокрой тарелкой в руках. когда я закончила, она поставила тарелку обратно в раковину, грязной стороной вверх, и села на табуретку.
сидела она долго. я успела вытереть всё, что было на сушилке, и взялась за то, что уже было сухое.
«я думала, это я», — сказала она наконец.
«что?»
«в тот день я взяла вторую смену. оставила тебя одну. полиция сказала "вероятно, соседи". вероятно, меррит. я семнадцать лет в этом "вероятно" слышала, что, может, и наш шланг. наша плита. что я тебя оставила с плитой, а сама ушла за лишние сорок долларов». она сняла очки и положила на стол. «я каждый год меняю шланг. каждый год. ты не замечала?»
я не замечала. я старалась вообще не смотреть в сторону её плиты.
мама засмеялась, коротко и некрасиво, потом заплакала, потом опять засмеялась. я стояла с полотенцем и не знала, что делать: подойти или дать ей побыть так. я подошла. она уткнулась мне в живот, как будто это я её мать, и минуты две мы так стояли. а потом она отодвинулась, вытерла лицо ладонью, и лицо у неё стало другое, твёрдое.
«этот мальчик, — сказала она. — он сидел у меня за столом на твоей свадьбе. я ему кусок торта положила. с розочкой».
«мам, ему было шестнадцать».
«а тебе тринадцать».
она встала и взяла телефон. я сказала: «не надо». она сказала: «у меня есть его номер, он сам мне дал, на всякий случай» — и вышла на балкон, закрыв за собой стеклянную дверь.
разговаривали они двадцать минут. слов я почти не разбирала, видела только мамину спину и руку, которой она сначала размахивала, а потом просто держалась за перила. один раз она крикнула так, что в соседнем окне зажёгся свет. потом долго молчала и слушала. вернулась замёрзшая, налила себе воды и выпила стоя.
«он сказал "да, мэм" раз пятнадцать, — сказала она. — и не оправдывался ни разу. я его спросила, сколько он зарабатывает. он сказал».
«ты спросила у него про деньги?»
«а про что мне было спрашивать? про чувства? — она поставила стакан. — я спросила, будет ли он платить за твоё лечение. он сказал, что уже. что у него счёт на твоё имя с тех пор, как он пошёл работать. он не знал, как тебе его отдать, чтобы ты не спросила, откуда».
в двадцать с чем-то я прошла четыре сеанса лазера на шее и подбородке, а потом страховка написала, что дальше это «эстетическая процедура», и платить перестала. о цене следующих сеансов я старалась не думать. по деньгам выходило примерно как подержанная машина.
«и что ты ему сказала?»
«что подумаю, — ответила мама. — и тебе советую».
«ты хочешь, чтобы я к нему вернулась ради лазера?»
«я хочу, чтобы ты хоть что-то с этого получила, — сказала она. — хоть что-нибудь, меррит. ты всю жизнь только расплачиваешься».
в эту ночь мы почти не разговаривали. утром она оставила мне на столе бутерброды в пакете, как в школе.
в среду я взяла мамину машину и поехала в церковь. сначала решила, что не пойду, потом — что просто посижу в машине на парковке, потом всё-таки вошла. зал для занятий был в пристройке за кухней, там пахло пылью от батарей и чьим-то печеньем. за пианино сидела девочка лет девяти и в четвёртый раз сбивалась на одном и том же месте в «к элизе». каллахан сидел рядом на стуле, повернувшись к ней ухом.
«ещё раз, только левой. только левой, бет. правая пусть отдыхает».
дверь скрипнула. он чуть повернул голову, но занятия не прервал. я села на последний ряд складных стульев. девочка сыграла левой, потом обеими руками, и снова сбилась, но уже дальше. в шесть за ней пришёл отец, посмотрел на меня, узнал невесту с воскресной фотографии и сказал: «ой, поздравляю!» — так радостно, что мне захотелось провалиться под пол.
«спасибо», — ответила я.
когда они ушли, каллахан закрыл крышку пианино и остался сидеть.
«ты пришла».
«я пришла спросить».
«спрашивай».
я хотела спросить сразу, но спросила сначала другое:
«ты маме про счёт сказал зачем?»
«она спросила. я больше не хочу никому врать. наверное, выбрал не тот день, чтобы начать».
«ты женился на мне из-за вины?»
он долго молчал. за стеной на кухне кто-то гремел противнями.
«я не знаю, как ответить, чтобы это была правда, — сказал он. — сначала да. после похорон дуга мама сказала, что ты так и не вышла замуж, она видела страницу твоей мамы. я пришёл в библиотеку, чтобы… просто убедиться, что ты живёшь. что у тебя есть работа, есть кто-то. сел в читальном зале и слушал, как ты разговариваешь с завхозом про какие-то коробки. ты так на него ругалась, очень вежливо, я смеялся в рукав. я собирался прийти один раз».
«а пришёл раз сорок».
«больше. — он потёр колено. — я не могу разрезать это пополам, меррит. вот тут вина, тут всё остальное. оно срослось. если бы я тебе сказал, что вины нет, ты бы сразу услышала, что я вру».
я бы услышала. это было хуже всего: я всегда слышала, когда он врёт, только он ни разу при мне не врал. кроме одного раза, зато длиной в полтора года.
«а ты почему за меня вышла?» — спросил он.
я промолчала.
«я знаю почему, — сказал он тихо. — ты ни разу не включила свет. ни у меня, ни у себя. я слышу выключатели, меррит. в подъезде, у соседей, в этом зале. у нас дома — никогда».
«это другое».
«может быть. я не говорю, что одно и то же. я говорю, что знал. и всё равно хотел».
я сидела, сжав руки между коленями, и смотрела на свои ботинки. на левом развязался шнурок ещё на парковке.
«счёт закрой», — сказала я.
«меррит…»
«или не закрывай, мне всё равно, что ты с ним сделаешь. но я его не возьму. если ты заплатишь за моё лицо, я никогда не пойму, ты мне муж или долг отдаёшь. и ты тоже не поймёшь».
«а если не возьмёшь, ты так и останешься…» — он запнулся.
«я тридцать лет так. мне не нужно, чтобы меня чинил тот, кто… — я тоже запнулась. — кто был за стеной».
он кивнул, медленно, как будто я дала ему инструкцию, которую нужно запомнить.
«хорошо».
«и ещё. я вернусь в квартиру. не к тебе, а в квартиру. от мамы мне до работы час двадцать, а от тебя пятнадцать минут. буду спать в маленькой комнате».
«хорошо», — повторил он, и я видела, что он не до конца верит, что я сказала это вслух.
«и не говори "хорошо" на всё подряд. меня это бесит».
он чуть улыбнулся, впервые за этот вечер.
«ладно».
я вернулась в пятницу. перевезла раскладушку, хотя в маленькой комнате был диван, — сама не знаю зачем. мама, когда я её грузила, сказала: «ну хоть так», — и больше ничего.
жили мы странно. как соседи, которые раньше были знакомы ближе. я завела в холодильнике свою полку, он ни разу на неё не залез. в первый же день он принёс мне квитанцию за квартиру и сказал, сколько моя половина. я не просила, но он, видно, понял, что предлагать заплатить за меня сейчас нельзя ни за что, даже за свет. готовил он, потому что плита была его, а я научилась мыть посуду так, чтобы не греметь: он вздрагивал от резких звуков, и раньше я этого не замечала. по вечерам он занимался на пианино, а я сидела в маленькой комнате с открытой дверью и делала вид, что читаю.
на второй неделе я сама пошла в клинику, где когда-то делала лазер, и спросила про рассрочку. рассрочка у них была. на двадцать четыре месяца, с процентом, от которого администратор сама смутилась. я подписала. маме я сказала по телефону, и она молчала так долго, что я подумала, будто связь оборвалась.
«гордость», — сказала она наконец.
«может быть».
«гордостью проценты не заплатишь».
«я заплачу зарплатой».
она положила трубку. а через два дня мне пришёл перевод на триста долларов с подписью: «на лазер. это от меня, не от него. не вздумай возвращать». возвращать я не стала.
в день первого сеанса каллахан спросил, может ли он поехать со мной. я сказала, что нет. он сказал «хо…» — и осёкся. я засмеялась впервые за две недели. потом поехала одна.
после лазера лицо пылает и опухает, и пару дней выглядит так, будто тебя окунули в кипяток. смотреть на это нечего, я знала по прошлому разу. домой я ехала на автобусе, натянув капюшон, а дома прошла мимо кухни к себе. каллахан ничего не спросил. минут через десять он постучал и поставил на пол у двери миску со льдом, обёрнутым в полотенце, и тарелку с тостом. на тосте лежало что-то, отчего я не сразу поняла, плакать мне или смеяться: он намазал масло толстым неровным слоем, как ребёнок, потому что не видел, где край.
я съела тост. лёд держала у щеки до ночи.
в ту ночь я долго не могла уснуть. лицо горело, раскладушка скрипела от каждого движения. в какой-то момент я встала и пошла по коридору в темноте, как ходила всегда. дверь в его комнату была приоткрыта. он не спал, я поняла это по дыханию.
«меррит?»
«я не знаю, зачем пришла», — сказала я. и это была правда.
«тогда просто посиди».
я села на край кровати. там же, где сидела в свадебную ночь, только с другой стороны. мы молчали. потом я протянула руку и коснулась его лица — так, как он касался моего, когда сказал, что я красивая. висок, тонкая полоска шрама, которую я считала следом аварии. дальше, под бровью, кожа была стянутая, неровная, рубцы шли к краю глаза. он никогда не снимал при мне тёмные очки, кроме как в темноте, а в темноте я не смотрела. оказалось, и не трогала ни разу.
«больно?» — спросила я.
«давно уже нет. просто непривычно. меня тут никто не трогает».
«меня тоже нигде не трогали. до тебя».
он поднял руку, хотел, наверное, дотронуться до моей щеки и остановился в сантиметре: вспомнил про лазер.
«горячая», — сказал он.
«пройдёт».
я наклонилась и поцеловала его в этот шрам у виска. потом в другой, под бровью. он сидел совсем неподвижно, как будто боялся меня спугнуть, и только пальцы на одеяле сжались. потом он поцеловал меня — осторожно, в краешек рта, где кожа была целая и не болела. я засмеялась ему в губы, потому что он, конечно, рассчитал это заранее. он спросил «что?», а я сказала «ничего», и поцеловала его сама, уже не осторожно.
это было неловко. я задела локтем тумбочку, он ударился коленом о мою ногу, мы оба зашипели и потом долго смеялись, лёжа рядом, пока смех не кончился и опять не стало тихо. свитер я сняла сама. он не торопился, водил ладонью по моему плечу, по спине, по тем местам, где кожа неровная, и не останавливался на них дольше, чем на остальных, и не обходил их. я ждала, что он скажет «ты прекрасна», как тогда, и боялась этого. он не сказал. он сказал моё имя, а потом вообще ничего не говорил.
позже, когда он уснул, я лежала и слушала, как в трубах стучит вода у соседей сверху. думала про маму и её шланг, который она меняла каждый год. про дуга, которого я помнила только по голосу из-за стены: он ругался на телевизор. про шестнадцатилетнего мальчика с двумя ключами. я не простила его в ту ночь. не знаю, прощу ли вообще. просто ночью оказалось, что одно другому не мешает, и это было страшнее любой правды, которую он мог мне рассказать.
под утро я встала попить воды. на обратном пути остановилась у двери его комнаты, где на стене рядом с косяком был выключатель. полтора года я ни разу его не нажимала.
нажала.
каллахан проснулся от щелчка, повернул голову на звук и спросил, хрипло, ещё не до конца проснувшись:
«меррит? ты включила свет?»
«да».
он полежал секунду, а потом протянул руку в мою сторону, туда, где я стояла, вся на свету, с опухшим красным лицом, в его футболке, и сказал:
«иди сюда».
