Тринадцатилетняя Ксения стала слишком часто посещать уборную. Отчим же демонстрировал странную усмешку. Мать отвела ее в медицинское учреждение, где доктора были шокированы увиденным…
"Не может быть!" – пронеслось в голове у Елены Сергеевны, когда она заметила за дочерью необычное поведение. Слишком часто Ксюша запиралась в ванной комнате, откуда доносились звуки, которые нельзя было спутать ни с чем другим.
Мать боялась прямо поговорить с дочерью, опасаясь услышать ужасную правду. Однако, и игнорировать ситуацию было нельзя. Тревожные мысли мучили ее все сильнее. Елена не желала верить в происходящее.
-Боже, Олег… - шептала она, делясь своими подозрениями с лучшей подругой, Ольгой, за чашкой чая. - Я считала его таким хорошим, заботливым, идеальным. Думала, что наконец-то мне повезло! После долгих лет с этим мерзавцем, я нашла достойного мужчину. А он? Соблазнял мою Ксюшу, скрывая это от меня? А она… Бедная моя девочка, боялась мне рассказать. Что же мне делать? Как поступить? Не устанавливать же камеры по всей квартире… Это перебор.
Бывший муж Елены Сергеевны был настоящим негодяем. Другого слова для описания его поведения не найти. В последние годы его поведение было настолько отвратительным, что женщина все чаще задумывалась о разводе.
-Когда он стал таким? - размышляла она, сидя на кухне у Оленьки, которая искренне сочувствовала подруге, но не знала, что посоветовать. Сама она никогда не была замужем и не стремилась к этому.
-Они все одинаковы… - мудро вздохнула Ольга, предпочитая учиться на чужих ошибках. - С одной стороны, если все так серьезно, нужно разводиться. А с другой… У тебя же дочь растет. Ей до совершеннолетия осталось совсем немного. Может, подождешь? Ты же не сможешь без мужчины. А если приведешь кого-то постороннего, может быть еще хуже. Неизвестно, чего от него ожидать. А так – хоть и родной отец. Ну, ругаетесь, скандалите. С кем не бывает. До рукоприкладства еще не доходило. Может, со временем все наладится?
Под "совсем немного" Ольга подразумевала целых пять лет. Для Елены Сергеевны, уставшей от постоянных ссор с мужем, это была целая вечность. И полбеды, если бы Андрей работал и приносил в дом деньги… Но он сидел у жены на шее, утверждая, что активно помогает Елене с воспитанием дочери.
-Подумай сама, что из нее вырастет, если она уже позволяет себе такое? - возмущался мужчина, отчитав дочь за яркую помаду и откровенный наряд перед приходом жены. - Ты вечно на работе, а я должен молчать? Смотреть, как моя дочь превращается в уличную девку? И после этого ты говоришь, что я плохой отец! Да это ты – ужасная мать! Какой пример ты подаешь Ксюше? Ей нет восемнадцати, а она возвращается домой поздно, вся накрашенная. Что дальше? Ранняя беременность? И принесет нам ребенка от неизвестно кого? Мы должны принять меры! Если я сказал, что она будет сидеть дома, значит, будет сидеть дома! Я отец. Глава семьи. И моя дочь должна меня слушаться!
На самом деле, Андрею было все равно на Ксюшу. Как и на то, что девушка в последнее время перегибала палку. Все эти скандалы он устраивал, чтобы создать видимость полезности. Мол, воспитывает дочь, пока Елена работает.
Но Ксюша ненавидела своего папашу и плакала у матери на плече из-за его оскорблений, что еще больше раздражало Елену, и без того уставшую от семейных проблем.
Любому терпению приходит конец. У Елены оно тоже иссякло. Она поняла, что больше не может терпеть ленивого и наглого мужа, который доводит ее и дочь.
-Да Ксюшка пропадет без меня! - самоуверенно кричал Андрей, когда жена заявила о разводе. - Ты не сможешь ее воспитывать и контролировать! У тебя же работа! А на дочь тебе плевать! Мне страшно представить, что с ней будет!
-Я как-нибудь разберусь без тебя! - огрызнулась Елена, сдерживаясь, чтобы не ударить его. Он ей надоел. У нее больше не было сил. Елена надеялась, что Андрей исчезнет из их жизни после развода и не станет общаться с дочерью.
Ее мечта сбылась. После развода Андрей забыл о семье. Это доказывало, что Елене было все равно на дочь. Он ни разу не поинтересовался, как у Ксюши дела. Об алиментах и говорить не приходилось. Елена их и не ждала. Хоть Ольга и говорила, что "с паршивой овцы хоть шерсти клок", в суд она подавать не стала.
-Пусть идет к черту! - отмахнулась она. - Пусть живет, как хочет. Главное, чтобы не лез к нам. Мы с дочерью натерпелись от него. Больше я его к Ксюше не подпущу, даже если захочет. Не хватало мне еще скандалов после развода. Я ими и так сыта по горло.
Елена быстро нашла замену Андрею. Ольга была права, подруга не могла долго быть одна. Тем более, что на ее пути встретился Олег – вежливый и обходительный, да еще и состоятельный. Как перед таким устоять?
В день знакомства у Елены сломалась машина, и она ждала техпомощь на дороге. Олег, увидев одинокую женщину, которую чуть не сбили, остановился.
-Вы бы хоть знак выставили! - усмехнулся он. - Еще немного, и вас собьют! Давайте я помогу.
Елена согласилась. А вечером они сидели в ресторане и разговаривали о жизни. Олегу было за сорок, но он ни разу не был женат. Не складывалось.
-Не встретил ту женщину, которая смогла бы меня покорить! - отшучивался он.
Елена тоже разоткровенничалась, рассказав о тяготах брака. Она не могла представить, что влюбится в Олега. Да и он не мог забыть Елену после первой встречи. Она была такой нелепой и беззащитной, что Олегу захотелось заботиться о ней. Что он и сделал вскоре, поняв, что Елена – та самая женщина, которая глубоко засела в его сердце.
-Ох, подруга… - вздохнула Ольга, когда Елена объявила о замужестве. - Не торопишься ли ты? Только развелась, а уже в новый омут с головой. Как к твоему поклоннику относится Ксюша? Они ладят? У тебя же есть дочь. Нужно учитывать ее интересы.
Ксюше было все равно на дела матери. У нее были свои проблемы. Из-за нервного стресса она сильно прибавила в весе, что стало поводом для насмешек одноклассников.
Девочка и так не пользовалась авторитетом в школе, а после изменений во внешности – тем более. Ребята не упускали возможности подколоть Ксюшу, которая принимала их слова близко к сердцу.
-Она скоро как колобок будет! - хохотали одноклассники. - В дверь не пройдет. Растолстела. Ксюшка, худей! Иначе твои родители разорятся на ремонте школы, когда ты все дверные косяки посшибаешь!
Девочка замкнулась в себе. Матери о проблемах в школе она не рассказывала. А Елена была увлечена отношениями с Олегом и не замечала, что происходит с дочерью, считая ее взрослой. Ольга была права. Через несколько лет девочка вырастет, перестанет нуждаться в поддержке родителей и начнет строить свою жизнь.
Елена мечтала о новых детях. Она была еще молода, а у Олега не было своих детей. Он не знал отцовского счастья. Встретив достойную женщину, он впервые задумался об этом.
И теперь, когда у Елены возникли подозрения, ее планы на будущее могли рухнуть. Она не могла поверить в происходящее.
-Ну как же так, Ольшань? - сокрушалась она. - Неужели я полюбила подонка? Который хуже, чем мой Андрей…
Елена перерыла вещи Олега и дочери, надеясь найти доказательства своим подозрениям. Даже следы с простыней, собранные на ватную палочку, отнесла в лабораторию. Ольге это казалось смешным.
-Неужели ты думаешь, что если твои догадки верны, они делают это дома? - усмехнулся она.
-А где же еще? - воскликнула Елена. - Не в гостиницу же он ее возит? Олег целыми днями на работе, но иногда заезжает домой. У него свой бизнес. Этого времени хватит для того, чтобы… Ты понимаешь.
Пока Елена вела расследование, состояние Ксюши ухудшалось.
Каждое утро девочка закрывалась в ванной, где проводила около получаса, и за это время в квартире повисала такая густая, вязкая тишина, что Елена слышала, как стучит её собственное сердце. Она прислонялась лбом к холодному дверному косяку и прислушивалась — там, за тонкой деревянной преградой, шумела вода, что-то падало, иногда раздавался сдавленный звук, похожий не то на кашель, не то на всхлип. Елена сжимала кулаки до белизны в костяшках и шептала: «Ксюша, доченька, ты в порядке?» — а в ответ доносилось только бодрое, неестественно весёлое: «Да, мам, всё хорошо, сейчас выйду!»
Это «всё хорошо» резало больнее любого крика.
Олег вёл себя так, словно ничего не происходило. Он завтракал, листал новости в телефоне, шутил, целовал Елену в висок перед уходом. Но иногда — и это была та самая деталь, от которой кровь стыла в жилах, — он поднимал глаза на дверь ванной и едва заметно усмехался. Краешком губ. Словно знал что-то, чего не знала она. И эта усмешка преследовала Елену повсюду: за рулём, на работе, в магазине у полки с молоком, ночью, когда муж дышал рядом ровно и спокойно, как человек с абсолютно чистой совестью.
Анализы из лаборатории пришли через четыре дня. Никаких следов мужской ДНК на простынях дочери не обнаружили. Елена прочитала заключение трижды, села на табурет в прихожей и заплакала — не от облегчения, а от того, что подозрения никуда не делись. Если не это, то что? Что тогда происходит с её девочкой?
— Может, у неё расстройство пищевого поведения? — осторожно предположила Ольга, когда подруги встретились в кафе. — Ты сама говорила, что Ксюша поправилась, что её дразнят. Девочки в этом возрасте знаешь, что вытворяют. Засовывают пальцы в горло после еды. Слышала про такое?
Елена замерла с поднятой ложкой. Перед глазами медленно, по кадрам, прокрутился последний месяц: Ксюша ковыряет вилкой котлету и говорит «я не голодна»; Ксюша после ужина сразу бежит в ванную; Ксюша заметно похудела за последние недели, а Елена-то, дура, обрадовалась — наконец-то ребёнок взялся за себя! Купила ей новые джинсы на размер меньше. Похвалила. Похвалила, господи боже.
— Оль, — прошептала она, — а усмешка Олега? Он же знает что-то…
— А может, он давно догадался и не знает, как тебе сказать? Боится, что ты накинешься, как тигрица. Вы же недавно поженились. Он осторожничает.
Елена выбежала из кафе, забыв расплатиться. Ольга догнала её уже у машины, сунула в руки сумку, обняла. «Поезжай к ней. Поговори. Только без крика, слышишь? Без крика».
Дома было пусто — Ксюша ещё не вернулась из школы. Елена прошла в комнату дочери, и впервые посмотрела на неё не глазами уставшей матери, а глазами следователя. Аккуратно застеленная кровать. На полке плюшевый заяц, потрёпанный, с одним ухом — Ксюша таскала его повсюду лет до десяти. Учебники. И — мусорное ведро под столом, доверху набитое смятыми обёртками от шоколадок, печенья, пачками от чипсов. Десятки пачек. Елена опустилась на колени и стала их доставать одну за другой, будто разбирала улики. Под слоем обёрток лежали пустые упаковки от слабительного. Три штуки.
В этот момент в замке щёлкнул ключ.
Ксюша вошла в комнату — худенькая, бледная, с фиолетовыми тенями под глазами, в широкой толстовке, которая болталась на ней, как на вешалке. Увидев мать, сидящую на полу среди обёрток, она побелела ещё сильнее. Сумка с глухим стуком упала на пол.
— Мама…
— Сядь, — тихо сказала Елена. — Просто сядь рядом.
Ксюша опустилась на ковёр, поджав колени к подбородку, обхватила их руками — маленькая, сжавшаяся в комок, совсем не та взрослая девушка, которой Елена её считала. И тут материнское сердце разорвалось пополам. Елена потянулась к дочери, обняла её — и почувствовала под толстовкой острые лопатки, выступающие позвонки, рёбра, которые можно было пересчитать пальцами.
— Доченька, что ты с собой делаешь?
И тогда плотину прорвало. Ксюша зарыдала — некрасиво, в голос, размазывая по лицу слёзы и сопли, прижимаясь к матери так, будто хотела врасти в неё обратно, спрятаться внутри, где безопасно. Она рассказывала захлёбываясь, перескакивая с одного на другое: про то, как в школе её называют «бочкой» и «жирной свиньёй»; как мальчик, который ей нравился, при всём классе сказал, что «с такими, как она, даже за деньги не сядет рядом»; как она прочитала в интернете, что можно похудеть, если после еды… ну, ты понимаешь, мам; как сначала это было страшно и противно, а потом стало почти приятно — чувство, что хоть что-то в её жизни она контролирует; как она начала покупать слабительное в разных аптеках, чтобы аптекарша не запомнила её лицо; как она ненавидит своё отражение в зеркале и режет себя ножницами под коленями, где никто не увидит.
При этих словах Елена закатала на дочери штанину — и зажмурилась. Тонкие, аккуратные полоски, некоторые свежие, некоторые уже зажившие. Лесенкой.
— Ксюша, — прошептала она. — Девочка моя. Мы едем в больницу. Сейчас же.
В приёмном отделении детской больницы дежурный врач, молодая женщина с усталыми глазами, сначала держалась профессионально-отстранённо. Но когда Ксюша по её просьбе сняла толстовку и осталась в одной майке, врач на секунду застыла. Потом молча вышла за коллегой. Вернулась ещё с двумя. Они осматривали Ксюшу, переговаривались вполголоса, и Елена ловила обрывки: «истощение второй степени… электролитный дисбаланс… эрозия эмали, видите?.. следы самоповреждений… немедленно в стационар…»
— Мамочка, — наконец сказала врач, выйдя в коридор и притворив за собой дверь, — как же вы её так запустили? У девочки тяжёлая форма булимии, осложнённая депрессией. Сердечный ритм нестабильный. Если бы вы привели её через месяц-другой, я бы с вами уже совсем другой разговор разговаривала. Понимаете меня?
Елена сидела на жёстком пластиковом стуле в больничном коридоре, под мигающей люминесцентной лампой, и не могла даже плакать. Слёзы кончились. Внутри было пусто и звонко, как в выпотрошенной комнате. «Запустили». Она запустила. Она, мать. Пока носилась со своими подозрениями, пока копалась в простынях, пока строила Олега в своих фантазиях, дочь медленно убивала себя в двух метрах от неё. За дверью ванной.
Ксюшу положили в отделение в тот же вечер. Елена приехала домой за вещами — пижамой, тапочками, зубной щёткой, тем самым плюшевым зайцем с одним ухом. Олег встретил её в прихожей.
— Где Ксюша? Я тебе три часа звоню.
И Елена, глядя ему в глаза, спросила то, что должна была спросить ещё неделю назад:
— Олег. Почему ты улыбался каждое утро, когда она запиралась в ванной? Что ты знал?
Он растерянно моргнул. Потом медленно опустился на пуфик в прихожей, провёл ладонью по лицу.
— Лен… Ты о чём вообще? Я улыбался, потому что… господи, ты, наверное, решишь, что я идиот. Я улыбался, потому что слышал, как она там напевает себе под нос. Тихонько так, под шум воды. Думал — вот, девочка оттаивает потихоньку, ей у нас хорошо. Я же вижу, как ей в школе несладко, как она зажатая. А тут поёт. Я радовался. А что? Что я не так делал?
Елена медленно сползла по стене на пол. И вот тут наконец заплакала — выла в голос, как раненый зверь, размазывая по щекам тушь. Олег бросился к ней, обнял, не понимая ничего, перепуганный насмерть. А она всё рыдала и повторяла:
— Она не пела. Она не пела, Олежа. Она там… она там…
И рассказала ему всё. Про обёртки, про слабительное, про порезы, про больницу. Олег слушал, и его лицо каменело. А когда она закончила, он встал, прошёл на кухню, налил себе воды, выпил залпом и сказал:
— Так. Собирай вещи. Сейчас поедем к ней вместе. И будем ездить каждый день. И я найду лучшего психотерапевта в городе. И к чёрту мой бизнес на ближайший месяц — без меня справятся. Лена, посмотри на меня. Мы её вытащим. Слышишь? Мы её вытащим.
Ксюша провела в стационаре два месяца. Сначала её кормили через зонд — она была слишком слаба, чтобы есть самостоятельно, да и не хотела. Потом — маленькими порциями пять раз в день, под присмотром медсестры, которая сидела рядом ещё час после еды, чтобы девочка не сбежала в туалет. Психотерапевт работал с ней через день. Елена приезжала каждый вечер, привозила домашний бульон, читала вслух — они с дочерью не читали вместе с её семи лет, а теперь снова, как тогда, осваивали книгу за книгой. Олег появлялся по выходным с букетами полевых цветов и настольными играми, и однажды Ксюша, проиграв ему в «Эрудит», впервые за долгое время засмеялась — по-настоящему, до слёз, прикрывая рот ладонью.
В тот вечер, выйдя из палаты, Олег долго стоял в коридоре у окна и тёр глаза.
Самым тяжёлым был не стационар. Самым тяжёлым стало возвращение домой и возвращение в школу. Елена забрала документы из старой школы — после того, как классная руководительница на собрании развела руками и сказала: «Ну, дети есть дети, что я могу сделать?» — и перевела Ксюшу в маленький частный лицей на другом конце города. Там было тридцать человек на параллель, психолог в штате и правило: за травлю — отчисление без разговоров. Ксюша поехала туда в первый день, держа Елену за руку, как первоклашка. А вечером вернулась и сказала: «Мам, там есть девочка Лиза. Она тоже рисует. Мы, кажется, подружимся».
Андрей объявился через полгода. Позвонил вечером, нетрезвым голосом, потребовал дать «дочуре» трубку — узнал от общих знакомых, что та лежала в больнице, и решил, видимо, что есть повод устроить сцену. Елена слушала его пьяные обвинения секунд тридцать, а потом спокойно, почти ласково сказала:
— Андрюш. Ты не звонил ей два года. Ни на дни рождения, ни на Новый год, ни когда она лежала в реанимации с капельницей в вене. У тебя нет дочери, Андрюш. Ты сам её потерял. Не звони сюда больше. — И повесила трубку. И отключила телефон. И впервые за много лет уснула спокойно.
Прошёл год.
В одно майское воскресенье Елена накрывала на стол на даче, которую они с Олегом купили под Москвой — небольшой деревянный дом с яблоневым садом и качелями. Ксюша помогала ей резать салат. Девочке уже исполнилось четырнадцать, она выросла на полголовы, отпустила волосы, и в её движениях появилась та самая, едва уловимая девичья грация, которой ещё недавно и в помине не было. На предплечье у неё была татуировка — маленькая, размером с монетку, в виде полумесяца. Елена сначала возмущалась, потом смирилась, а потом поняла: дочь сделала её на том самом месте, где раньше были порезы. Закрыла прошлое чем-то красивым.
— Мам, — сказала Ксюша, не отрываясь от помидоров. — А можно я Лизу в следующие выходные сюда приглашу? С ночёвкой?
— Конечно, доченька.
— И ещё… — Ксюша помедлила. — Я тут подумала. Психолог наш, Марина Викторовна, говорит, мне можно было бы попробовать в группу пойти. Ну, для девочек, у которых было… как у меня. Чтобы я им рассказывала, что выкарабкалась. Что это возможно. Как считаешь?
Елена опустила нож. Посмотрела на дочь — на её чистый лоб, на пушок над верхней губой, на серьёзные серые глаза, которые сейчас были такими же, как у неё самой в молодости, до Андрея, до всего. И поняла, что её девочка не просто выжила. Её девочка стала сильнее, чем она сама когда-либо была.
— Я считаю, — сказала Елена, — что я тобой горжусь. Очень горжусь, Ксюш.
В этот момент с улицы вошёл Олег — в перепачканных землёй джинсах, с лопатой в руке, довольный, как мальчишка. Он посадил у крыльца новый куст белой сирени и теперь требовал, чтобы все шли смотреть. Они вышли втроём в сад, где пахло прелой землёй и яблоневым цветом, и солнце садилось за лес, окрашивая всё вокруг в тёплый медовый цвет.
Елена обняла дочь за плечи и подумала: как же близко они прошли от края. На волосок. На одну запертую дверь. На одну материнскую невнимательность. И как страшно ей теперь думать о том, чем всё могло закончиться, если бы она ещё немного помедлила, если бы продолжала придумывать чудовищ там, где их не было, и не замечать настоящих — внутри собственного дома, внутри собственной дочери.
А Ксюша прижалась к матери щекой и тихо сказала то, чего Елена не слышала от неё с самого детства:
— Мам. Спасибо, что заметила.
И в этих трёх словах было больше, чем во всех клятвах и обещаниях мира.
Сирень покачивалась на вечернем ветру. Где-то за забором соседи смеялись и звали детей ужинать. Олег уже звенел тарелками на веранде. Жизнь — простая, обыкновенная, ничем не примечательная человеческая жизнь — продолжалась. И это, наверное, и было самым большим чудом из всех возможных.
