— Заберите свои цветы, — сказала Тамара Ефимовна и отвернула лицо к стене.
Огромный букет белых роз, перевязанный золотой лентой, стоял на тумбочке возле её больничной кровати. Роз было столько, что они заслоняли пол-окна, капали водой на облупленную столешницу и пахли слишком сладко, почти удушливо. В шестой палате, где и так от жары плавились стены, этот запах сразу стал лишним.
Дети Тамары Ефимовны стояли вокруг кровати нарядные, растерянные, с пакетами и коробками. Старшая, Марина, — в светлом костюме, с аккуратной причёской и лицом женщины, которая привыкла всё решать быстро. Сын Олег — крупный, красный от духоты, в рубашке, застёгнутой на одну пуговицу не туда. Младшая Света — тонкая, нервная, с дорогим телефоном в руке и глазами на мокром месте.
А сама Тамара Ефимовна лежала в больничной рубашке, маленькая, серая после капельниц, но смотрела так, что в палате сразу стало тихо.
— Мам, — первой опомнилась Света. — Ну ты чего? Это же на юбилей.
— Заберите.
— Мы еле такие нашли, — сказал Олег. — В райцентре нормальных нет, пришлось заказывать издалека, к самому числу гнали.
— Вот и отвезите обратно.
— Мама, при людях-то зачем? — Марина прижала губы.
Тамара Ефимовна медленно повернулась к ней.
— А когда вы привезли их сюда, это не при людях?
В палате лежало шесть женщин. Все, конечно, делали вид, что не слушают. Одна газету подняла к лицу, другая стала поправлять одеяло, третья уставилась в окно. Но уши у всех были раскрыты.
Дежурила в тот день молоденькая медсестра, заменявшая Надьку, что ушла на больничный с ангиной. Работы было невпроворот. И тут — юбилей. Тамаре Ефимовне исполнялось семьдесят пять.
Лежала она в палате четвёртый день. Привезли ночью с высоким давлением и перебоями в сердце. Откапали, обследовали, ничего смертельного не нашли, но строго сказали: одной пока нельзя. Нужен присмотр, режим, таблетки по часам, меньше нервов.
Женщина она была непростая. Не скандальная — просто из тех, кто всю жизнь на ногах и потому не умеет лежать без дела. В первый же день попросила тряпку протереть подоконник.
— Там пыль.
— Вы больная.
— Я не слепая.
На второй день пыталась сама дойти до буфета за кипятком. На третий научила соседку по койке, Нину Павловну, складывать пакеты, «чтобы не было свинарника». Но благодарила тихо, лекарства пила без споров. Только каждый раз спрашивала: «Домой когда?» Ей отвечали: «Врач скажет». Она кивала, и глаза становились пустые.
А потом дети приехали все сразу. С букетом, тортом, фруктами, йогуртами, дорогим кремом для рук, которым в больнице пользоваться всё равно некогда. Марина сразу начала командовать:
— Мам, мы тебе всё привезли. Цветы поставим сюда. Света, сфоткай маму, пока все рядом.
— Не надо, — сказала Тамара Ефимовна.
Но Света уже подняла телефон. На этом всё и сорвалось.
Тамара Ефимовна с неожиданной силой села на кровати, схватила букет за золотую ленту и стащила его с тумбочки. Вода плеснула на пол. Розы рассыпались по одеялу.
— Заберите свои цветы.
— Мать, ты что делаешь? — шагнул к ней Олег.
— Вы опять сделали вид, что я уже умерла.
— Мамочка, ну зачем? Мы же к тебе приехали, — заплакала Света.
— Ко мне? Тогда почему никто не спросил, что мне нужно?
— Мы привезли всё, что нужно, — сжала пакет Марина.
— Всё, что вам удобно привезти. Я просила очки. Где очки?
Марина замерла.
— Какие очки?
— В футляре, на телевизоре. Я Свете вчера сказала.
Света виновато опустила телефон.
— Мам, я забыла. Там беготня была...
— Я просила зарядку к старому телефону. Где?
— Мы тебе новый привезли, — сказал Олег. — С большими кнопками.
— Мне старый нужен. В новом у меня никого нет.
— Перенесём контакты.
— Вы всё переносите. Только меня спросить забываете, куда.
— Мам, не начинай. Мы же не враги.
— А я и не говорю, что враги. — Она помолчала. — Просто дома вы меня не слышите. Может, при чужих услышите.
— Мам, у тебя давление. Нельзя нервничать, — покраснела Марина.
— Вот видите. — Тамара Ефимовна усмехнулась. — Даже злиться мне теперь нельзя. Только лежать и благодарить.
Медсестра подняла розы с одеяла.
— Давайте воду вытру, а вы потише. Всё-таки палата.
— Куда его? — Олег взял букет.
— Да выбросьте, — сказала Тамара Ефимовна.
— Это тридцать пять тысяч, мама, — всхлипнула Света.
В палате кто-то охнул. На розы и медсестра посмотрела иначе. Некоторые больные за такие деньги месяц живут.
— Вот, — сказала Тамара Ефимовна. — Теперь я знаю, сколько стоит ваша совесть на мой юбилей.
— Мама! Это уже жестоко.
— Жестоко — это когда человек лежит живой, а вы вокруг него всё решаете, будто он уже не участвует.
— Мы ничего не решали.
— Врёшь.
Слово вышло короткое, сухое. Марина дёрнулась, словно мать ударила её по лицу.
— Всё. Хватит. Пойдём в коридор, — тяжело вздохнул Олег.
— Конечно, — сказала Тамара Ефимовна. — Вы же любите в коридоре. Там я не мешаю.
Дети вышли. Букет Олег унёс с собой. В палате стало странно пусто: роз не было, а запах остался, будто после чужого праздника.
Медсестра поправила Тамаре Ефимовне подушку. Лицо у той было белое, губы дрожали.
— Они вчера с врачом говорили, — сказала Тамара Ефимовна. — В коридоре. Думали, я не слышу.
Накануне Марина действительно ловила врача после обхода.
— Она одна жить не сможет? — спрашивала Марина.
— Первое время желательно, чтобы кто-то был рядом, — осторожно говорил доктор. — Давление, лекарства, питание. Нужен контроль.
— Мы все работаем. Есть хороший пансионат после больницы. Мы можем оплатить.
— Это вопрос семьи. Нельзя сдать человека без его согласия, если он дееспособен.
— Вы не знаете нашу мать. Она скажет «домой» и через неделю опять скорая. А потом мы будем виноваты.
Доктор ничего не ответил. А Тамара Ефимовна, оказывается, слышала.
— Они пансионат обсуждали? — спросила она теперь.
— Уход после выписки, — осторожно ответила медсестра.
— Называйте как хотите. Я не дура. Я понимаю, что им трудно. У Марины работа, у Олега завод, у Светки двое. Но почему мне про меня говорят без меня?
Медсестра села на стул возле кровати. Иногда больным не таблетки нужны, а чтобы рядом кто-то сел.
— Они боятся. За вас.
— За себя. Что я стану неудобной.
— И за себя. Люди часто боятся сразу за всех.
— Я не против помощи. Я против, чтобы меня заранее вычеркнули из разговора.
В коридоре дети ругались вполголоса. Потом дверь приоткрылась:
— Сестра, можно вас?
Медсестра вышла. Букет прислонили к стене. Розы выглядели нелепо в облезлом коридоре — слишком белые, слишком дорогие, как чужая свадьба на поминках.
— Мы не знаем, что делать, — потёр лицо Олег. — Она домой рвётся, а дома пятый этаж без лифта. Плита старая. Соседка звонила: мама зимой чайник на огне оставила.
— Один раз! — всхлипнула Света. — У неё ухо болело, она не услышала.
— Свет, хватит смягчать, — резко повернулась Марина. — Ты приезжаешь два раза в месяц и плачешь. А потом мне звонишь: «реши что-нибудь». Вот я и решаю.
— Ты не решаешь, ты командуешь.
— Потому что кто-то должен!
Перед медсестрой стояли не плохие дети. Усталые. Испуганные. Те, кто всю жизнь привык: мама справится. А теперь мама вдруг стала человеком, которого надо поднимать, кормить и слышать. И они растерялись.
— Почему именно такой букет? — спросила она.
Света опустила глаза.
— Я хотела фото. Чтобы внукам отправить.
— И чтобы не так стыдно было, — тихо сказал Олег. — Мы три дня собирались к матери и переносили. То поезд, то смена. А сегодня юбилей. Вот и купили розы, как будто можно ими закрыть всё.
Марина побледнела.
— Она просила очки, — сказала медсестра. — И зарядку. И старый телефон.
— Господи, — прошептала Света. — Я правда забыла.
— Так начните с этого. Иногда человеку легче поверить большому разговору, когда маленькую просьбу наконец услышали.
Они долго молчали. Потом Света взяла сумку:
— Я поеду.
— Зелёный футляр, не коричневый, — сказала Марина. И сама удивилась, что вспомнила. — Коричневый — для мелкого, она их не любит.
Олег поднял букет.
— А с этим что?
— Поставьте пока в ведро. Потом раздадите по палатам, если Тамара Ефимовна разрешит.
Он впервые усмехнулся.
— Вся в маму.
Вечером Света вернулась с очками, зарядкой, старым телефоном, серым домашним халатом и маленьким пакетом. В пакете были не фрукты. Шерстяные носки, расчёска, потрёпанная записная книжка с номерами и фотография в рамке — Тамара Ефимовна с покойным мужем на море, молодая, в смешной шляпе.
— Это зачем? — спросила Тамара Ефимовна.
— Я подумала, ты захочешь. Ты её всегда тряпкой протирать не давала. Значит, важная.
Тамара Ефимовна долго смотрела на дочь. Потом надела очки.
— Контакты не переноси. И пансионат без меня не обсуждай.
— Мам, мы испугались.
— Я тоже.
— Мы не хотели тебя сдавать. Может, и хотели пристроить. Не потому что не любим. Потому что не знаем, как правильно.
На следующий день дети приехали без букета. Марина вошла первой, с папкой: график, кто когда приезжает, кто ночует первую неделю. Но остановилась.
— Мам, можно я сначала спрошу? Ты домой хочешь?
— Хочу.
— Одна сможешь?
— Сразу — нет.
— Тогда как?
— Неделю поживёт Света. Потом ты три дня. Потом Олег в выходные. Соседке Зине ключ оставим, но без ваших «проверить, жива ли». Я сама буду звонить утром и вечером. А если через месяц пойму, что не тяну — поеду смотреть пансионат сама. Не в коробку, а смотреть.
Марина опустила папку.
— Хорошо.
Олег привёз табурет — тот, на котором отец сидел, когда обувался. Его не пустили дальше поста, но он спорил так искренне, что вышел сам дежурный врач. Табурет оставили в коридоре, «до выписки». Тамара Ефимовна покачала головой:
— Балбес. Весь в отца. — Но лицо у неё стало мягче.
А розы не выбросили. С её разрешения букет разобрали по палатам. В шестой оставили три — не на тумбочке, а у общего окна, в банке из-под физраствора. Нина Павловна сказала, что так они уже не «похоронные», а просто цветы.
Вечером Тамара Ефимовна сидела в сером халате, очки на носу, старый телефон на зарядке. На экране мигали звонки от внуков. Она открыла записную книжку и сказала Свете:
— Запиши новый номер Марины. Старый зачеркни, но не вырывай.
— Почему?
— Чтобы видно было, что раньше тоже была связь.
У окна в банке стояли три белые розы. Уже без золотой ленты.
