Кран на кухне у Раисы Фёдоровны капал так нагло, будто имел право голоса. Сначала вежливо, раз в минуту. Потом разошёлся: за ночь набирал полную кастрюлю, и утром кухня встречала её звоном — кап, кап, будто кто-то сидел в углу и считал, сколько дней она живёт одна.
Она терпела неделю. Потом ещё три дня — из принципа. На одиннадцатый позвонила сыну.
— Саш, у меня кран течёт.
На заднем плане хлопали двери, пищала микроволновка, детский голос требовал «не эту ложку».
— Мам, вызови мастера. Я на другом конце города. И я в сантехнике так себе.
Это было неправдой. Великим сантехником Александр не был, но кран на даче менял — при всех, с матерком, с видом победителя.
— Только нормального вызови, не первого попавшегося. Сейчас мошенников полно. И дверь никому просто так не открывай.
Ей было пятьдесят девять. Тридцать лет в школьной столовой, где десятиклассник под два метра превращался в мышь от её «Руки помыл?». А теперь ей объясняли, как открывать дверь.
— Я не грудная, Саш.
— Мам, ну ты сразу обижаешься.
Она не обижалась. Просто в последнее время её всё чаще ставили в уголок под названием «мама не понимает». Там уже лежали онлайн-банк, домофон, запись к врачу и слово «кешбэк», которое она ненавидела без причины, как чужого наглого кота.
Мастера она нашла по объявлению в подъезде, рядом с «куплю волосы дорого» и «потерялся попугай Кеша, не ловить, кусается». «Муж на час. Сантехника, электрика, мелкий ремонт». Телефон оторвала. Не украла — спасла от сквозняка, так она себе объяснила.
Мастер пришёл в четверг, ровно в два. Не молодой, лет сорок пять, плотный, с лицом человека, который видел много сифонов и мало благодарности. Звали Игорь. Разулся без напоминания, не закричал «хозяйка, где авария», не полез глазами по квартире. Поставил сумку на газету:
— Показывайте больного.
Кран разобрал быстро.
— Прокладка.
— Конечно, — кивнула она так, будто всю жизнь подозревала именно прокладку.
Он достал коробочку, где резинки и винтики лежали по ячейкам. У Раисы Фёдоровны шевельнулась зависть: дома ящики жили своей жизнью — батарейки, нитки, чек от холодильника, три пуговицы, которые никто не пришивал.
Починил за пятнадцать минут. Когда вода пошла ровно, она почувствовала странную досаду: её длинная проблема оказалась маленькой, а сама она — смешной.
— Чаю? — спросила автоматически.
Игорь посмотрел на часы.
— Если без пирогов и разговоров про судьбу — можно.
Она фыркнула, не удержалась. Чай пили на кухне. Ел он аккуратно, над столом не крошил. Это понравилось — не как мужчине, а как человеку, после которого не надо мыть пол.
Вечером позвонила дочь.
— Мам, Саша сказал, ты какого-то мужика вызывала. Из объявления?
— Из подъезда.
— Мам! А если бы не кран?
— А что?
— Ну мало ли! Ты одна живёшь.
— Я одна живу, не без головы.
Переживание у детей было удобное, дистанционное. Как лампочка в подъезде: вроде светит, но до третьего этажа не достаёт.
Через неделю отвалилась ручка у шкафчика — осталась в ладони, как дохлая рыба. Она могла позвонить сыну, попросить соседа Петровича. Позвонила Игорю.
Он пришёл вечером, покрутил, сказал:
— Шурупы раздолбали отверстие. Или новые ставить, или старые хитро.
Сделал хитро. Потом протянул ей отвёртку:
— Держите. Крутите второй.
— Я вас для этого вызвала.
— Меня — показать. Вас — научиться. Разница большая.
Сказать бы: «Вы мне не командуйте». Но отвёртка уже лежала в руке — тяжёлая, с резиновой ручкой, не страшная. Шуруп пошёл криво.
— Не давите злостью, — сказал Игорь.
— А чем?
— Рукой.
Он не улыбался, не издевался, не спасал бедную женщину. Просто ждал, пока она попадёт в паз. С третьего раза получилось. Ручка держалась. Такая мелочь, а внутри стало тепло, как от первой зарплаты.
На лестнице их встретила Валентина Семёновна из сорок первой — будто случайно мыла перила в семь вечера сухой тряпкой.
— Опять ремонт?
Игорь кивнул:
— Плановая профилактика независимости.
Раиса Фёдоровна поперхнулась воздухом. Валентина Семёновна прищурилась — не поняла, но запомнила.
После этого Игорь стал приходить раз в неделю. Не всегда за деньги. Показывал, как перекрывать воду, где автомат в щитке, почему нельзя наматывать изоленту на всё подряд. Она сопротивлялась:
— Мне поздно учиться.
— Поздно — это когда соседи снизу уже плавают. Всё остальное вовремя.
Она купила набор инструментов в хозяйственном. Продавец предложил розовый, «для женщин». Она посмотрела так, что он молча достал серый. Дома поставила кейс на нижнюю полку, потом переставила выше. Не потому что жалко — хотелось, чтобы видно было.
Во дворе у лавочки теперь обсуждали Раису Фёдоровну. При ней говорили про погоду, но погода выходила с намёками.
— Весна нынче ранняя, — тянула Валентина Семёновна. — У некоторых прямо цветение.
Она делала вид, что не слышит. Им не правда нужна. Им нужна кость, чтобы грызть.
Сын приехал в субботу без предупреждения, привёз мандарины, которые она не просила, и прошёлся по квартире глазами участкового.
— Мам, а что это? — у полки с инструментами.
— Гвозди пугать.
— Зачем ты его столько раз вызываешь?
Она резала капусту. Нож стучал ровно — в её руках капуста всегда становилась тонкой, послушной.
— Потому что в доме всё ломается.
— Раньше не ломалось?
— Раньше я делала вид, что не вижу.
— Мам, ты понимаешь, как это выглядит?
Вот оно. Главное слово. Не «как ты себя чувствуешь», не «тебе не страшно». А — выглядит.
— Саш, мне почти шестьдесят. Я имею право выглядеть как хочу.
Он обиделся тихо. Проверил замок, заглянул под раковину, сказал, что у неё «плесень начинается», хотя там была тень от трубы. На прощание попросил «не чудить».
«Не чудить» — это когда не зовёшь мастера, не покупаешь инструменты, не учишься в пятьдесят девять тому, чему тебя всю жизнь не учили, потому что «зачем тебе, позови кого-нибудь».
У неё когда-то был муж. Настоящий, не на час. Николай. Умер семь лет назад, быстро, на даче, у бочки для полива. Двадцать шесть лет он чинил в доме всё сам и гордился, будто держал крышу не только над квартирой, но и над её головой.
— Не трогай, — говорил, когда она брала молоток. — Уронишь. Женщина с дрелью — это к беде.
Говорил легко, почти ласково. А она привыкала. Сначала отдавала молоток. Потом перестала спрашивать. А когда он умер, сидела перед протёкшим бачком и плакала не по бачку — по тому, что даже отвернуть ржавый вентиль не знала как. Приехал сын, починил раздражённо: «Мам, ну как ты одна будешь?» И в этой фразе поселился страх.
Игорь страха не любил. Чужую беспомощность видел сразу, как подтёк под ванной. Однажды она сорвалась:
— Вы всем клиенткам лекции читаете?
— Нет. Не все слушают.
— А я слушаю?
— Вы ругаетесь, значит, слушаете.
Она хотела обидеться, но засмеялась — коротко, хрипло, давно не домашне. О себе он рассказывал мало: дочь в колледже, мать в Коломне чинит утюг лучше него, потому что отец пил и ей пришлось. Романтики не было. Именно это сильнее всего раздражало окружающих. Принеси он цветы — соседки сказали бы «ну ясно». А он приносил дюбели и банку гаек, подписанную маркером: «Разное, но нужное». Раиса Фёдоровна поставила её в шкаф и три дня доставала, как драгоценности.
Перелом случился из-за Нины Павловны со второго подъезда. В воскресенье по стояку пошёл гул, снизу закричали, в дверь забарабанили. На площадке стояла Нина в халате с мокрым подолом:
— Раиса! Льёт! Петрович на даче, аварийка сказала — ждите!
Раньше Раиса Фёдоровна тоже бы ждала и охала. Но вспомнила голос Игоря: «Сначала не паникуем. Паника воду не перекрывает». Схватила серый кейс, тапки на босу ногу — и к Нине.
В ванной из подводки под раковиной хлестала вода, коврик с розами плавал несчастным островом. Раиса Фёдоровна залезла рукой под раковину. Вода ударила в лицо, за шиворот. Вентиль тугой, пальцы скользят. Хотелось отступить, позвать любого мужчину — снова стать женщиной, которая не обязана. Но за спиной уже собиралась публика, и кто-то шепнул: «Сейчас её мастер приедет…»
Она разозлилась. Не на них — на ту старую себя, что почти сказала «не могу». Обмотала вентиль тряпкой, упёрлась, повернула. Вода закашлялась, плюнула напоследок и стихла.
Приехала аварийка. Два парня осмотрели:
— Нормально закрыли. Кто?
Нина указала на неё, как на народную артистку.
— Уважаем, — кивнул один.
Всего одно слово. А с Раисы Фёдоровны сползло что-то старое и липкое. Не одиночество — оно осталось. Сползла беспомощность, которую на неё надевали заботливыми руками.
Вечером позвонила Катя:
— Мам, ты у соседки потоп остановила? Ну ты даёшь! Только не геройствуй, лучше специалиста вызывай.
— Кать, я специалиста и вызову, когда надо. А когда не надо — сама разберусь.
— Это всё он тебя научил?
Вопрос был липкий, с двойным дном.
— Да. Научил.
И всё. Лекции она устала читать ещё в столовой.
Игорь пришёл через два дня — чинить Нине подводку, та теперь требовала «того самого, который Раису научил». Раиса Фёдоровна открыла ему на минуту, отдать забытую насадку.
— Слышал, вы аварийную службу изображали.
— Не изображала. Работала.
— Руки покажите. — Осмотрел красный след на ладони, достал моток фум-ленты, положил на полку. — Следующий уровень.
Он ушёл к Нине. А Раиса Фёдоровна вдруг поняла, что не хочет идти за ним, не хочет чаю, не хочет ловить его взгляд. Достаточно было, что в прихожей стоит серый кейс, на полке лежит лента, а в голове больше не стучит: «Позови кого-нибудь».
В пятницу она сама прикрутила крючок в ванной. Разметила криво, отругала себя голосом покойного Николая: «Ну кто так делает». Сняла, перемерила, прикрутила ровно. Крючок держался. На него можно было повесить полотенце. Можно было — жизнь, если аккуратно.
Через стену постучала Валентина Семёновна:
— Раиса, у тебя там опять мужчина?
Раиса Фёдоровна стояла на табуретке, на щеке белая пыль, халат съехал с плеча. Открыла дверь на цепочку. Валентина Семёновна заглянула в щель с таким лицом, будто за ним должна стоять судьба в трусах. Но в прихожей были только Раиса Фёдоровна, табуретка и серый кейс.
— Есть, — сказала Раиса Фёдоровна. — Целый набор.
И закрыла дверь.
Вернулась в ванную, повесила полотенце на новый крючок, подождала. Крючок не упал. За окном темнел двор, машина пищала, холодильник щёлкнул и снова заработал. Обычная пятница. Никакого скандала, никакой любви напоказ. Только белая пыль на пальцах, ровно прикрученный крючок и тишина в кране.
Раиса Фёдоровна вымыла руки, достала банку «Разное, но нужное» и поставила рядом с серым кейсом.
