Игорь приехал на дачу с бензопилой, рулеткой и таким лицом, будто собирался не к матери, а на объект. В багажнике гремел лом. По дороге он три раза повторил жене по телефону: “За выходные приведу всё в порядок. Там уже не участок, а музей плесени”.
Мать встретила его у крыльца в старом свитере поверх халата. Ей было семьдесят четыре, но она всё ещё держалась прямо, когда хотела скрыть усталость. Звали её Анна Сергеевна. Сын с детства знал это выражение её лица: губы поджаты, глаза спокойные, а руки уже ищут, за что бы ухватиться. Раньше так она стояла, когда отец поздно возвращался с рыбалки. Теперь так смотрела на Игоря и его бензопилу.
— Ты хоть чаю выпьешь? — спросила она.
— Потом. Сначала посмотрю, что тут валить.
— Валить? Ты как про лес говоришь.
— Мам, ну ты сама посмотри.
Он обвёл рукой участок. Домик потемнел, краска на ставнях облупилась, дорожка ушла в землю. У сарая одна дверь висела криво, бочка у яблони проржавела, возле забора стоял старый дачный туалет, серый, перекошенный, с щелью у крыши. Игорь помнил его с детства. Тогда он казался дальним строением для страшных летних походов с фонариком. Теперь — просто позорищем. У людей вокруг уже септики, душевые кабины, террасы, а у них — этот скрипучий ящик под лопухами.
— С него и начну, — сказал Игорь.
Мать медленно повернулась к дальнему забору.
— Не трогай туалет.
— Почему?
— Не надо.
— Мам, он падает. Там доски живут своей жизнью.
— Пусть живут.
Игорь усмехнулся. Он любил мать, но эта её манера говорить “не надо” вместо нормального объяснения выводила его из себя. С отцом было проще: тот мог ругнуться, стукнуть молотком по табуретке, но по крайней мере становилось понятно, где граница. Мать всю жизнь ставила границы мягким голосом, и от этого они казались необязательными.
— Ты что, памятник сортиру ставишь? — сказал Игорь.
Анна Сергеевна вздрогнула, но ничего не ответила. Только пошла в дом. На крыльце у неё зацепился тапок, она поправила его ногой и не оглянулась.
Игорь работал зло и быстро. Ему нравилось, когда старое поддавалось. Лом вошёл между досками, дерево хрустнуло, крыша съехала набок. От туалета пахнуло сыростью, землёй и чем-то таким, что он помнил с детства и сразу захотел забыть. Он морщился, матерился вполголоса, складывал гнилые доски в кучу. В какой-то момент вышла мать и встала у яблони.
— Игорь.
— Мам, не начинай.
— Оставь хоть стенку заднюю. До осени.
— Зачем тебе стенка?
— Так.
— Вот это “так” у вас с папой всегда было вместо ответа.
Он не хотел сказать “у вас с папой” так резко, но сказал. Отец умер два года назад, и имя его на даче всё ещё лежало на вещах, как пыль: на топоре с изолентой, на табуретке у сарая, на банке с гвоздями, где сверху почерком отца было написано “двадцатка”. Игорь каждый раз, когда приезжал, чувствовал раздражение не на мёртвого отца, а на то, как много он после себя оставил неприбранного.
— Увези лучше старые банки из подпола, — сказала мать. — Там половина вздулась.
— Банки потом. Сначала это.
Она постояла ещё минуту и ушла. Игорь увидел, что у неё дрожит рука, которой она держала косяк, но решил не смотреть. Если смотреть на каждое дрожание, никакого порядка не наведёшь.
К вечеру туалета не стало. На его месте осталась голая земля, утоптанная за много лет, несколько лопухов и квадрат более светлой травы у забора. Игорь оттащил доски к общей куче у дороги и вымыл руки из уличного рукомойника. В доме мать накрыла ужин: картошка, огурцы, селёдка, чай в заварнике с отколотым носиком. Ела она мало.
— Завтра сарай разберу, — сказал Игорь. — Там половина хлама. Зачем тебе три сломанных стула?
— Не “тебе”, а мне.
— Мам, ну не цепляйся к словам.
— Я и не цепляюсь. Просто мне.
Он положил вилку.
— Я помогаю. Ты одна тут всё равно ничего не сделаешь. Дом надо продавать, если честно. Ты не ездишь почти, я тоже не могу каждые выходные. А в таком виде это никому не нужно.
— Тебе не нужно, — сказала она.
— Мне нужно, чтобы ты не жила в развале.
— Я в нём не живу. Я сюда приезжаю.
— Приезжаешь смотреть на рухлядь.
Мать подняла глаза. В них не было слёз. Игорю даже легче было бы, если бы она заплакала. Слёзы можно переждать, налить воды, сказать “ну мам”. А этот сухой взгляд требовал ответа.
— Ты всё хочешь сделать так, будто его не было, — сказала она.
— Кого?
— Отца.
Игорь резко откинулся на спинку стула.
— Только не надо. Папа сам бы это первым снёс, если бы мог.
— Нет.
— Да он всю жизнь стеснялся этой дачи. “У людей дома, а у нас курятник”. Забыла?
— Слова помню. А человека — тоже.
Он хотел возразить, но она вдруг устала так заметно, что спорить стало не с кем. После ужина он вышел на крыльцо. На месте туалета чернел квадрат земли. Соседский мальчишка за забором гонял мяч, где-то звякали шампуры, пахло дымом и влажной травой. Обычная дача. Обычная суббота. Игорь сказал себе, что мать привыкнет. Люди привыкают к новому забору, к пустому месту, к смерти тоже как-то привыкают.
Утром его разбудил стук. Мать ходила по кухне, переставляла посуду. За окном было серо. Игорь вышел во двор и увидел соседку Зинаиду Петровну, ту самую, что с детства считала его невоспитанным, потому что он не здоровался первым. Она стояла у забора в резиновых сапогах и смотрела на пустое место.
— Навёл красоту? — спросила она.
— А что?
— Ничего. Молодец. Теперь хоть журнал снимай.
— Зинаида Петровна, если вы по делу…
— По делу. Мать твоя с утра у меня сидела. Давление.
Игорь напрягся.
— Сейчас где?
— У себя. Таблетку дала. Ты бы с ней поаккуратнее.
— Я с ней нормально.
— Ты с ней как прораб. А она не объект.
Он хотел сказать что-то резкое, но Зинаида Петровна уже продолжала:
— Она просила не трогать, значит, было почему.
— Никто мне не объяснил почему.
— А ты спрашивал как человек или как начальник?
Игорь промолчал. Соседка опёрлась руками о забор.
— Отец твой последние месяцы туда ходил. Каждый день. С палкой. Иногда по полчаса добирался. Я из окна видела. Анна его звала: “Серёж, давай в доме, я помогу”. А он злился. Говорил: “Не младенец”. Понимаешь?
Игорь не сразу понял. Вернее, понял слишком быстро и поэтому стал искать другой смысл.
— И что?
— Ничего. Дурак ты пока ещё.
Она сказала это без злости, почти ласково, и ушла к своим теплицам. Игорь остался у забора. Отец в последние годы действительно плохо ходил. Когда Игорь приезжал, тот сидел на веранде в старой кепке и делал вид, что просто отдыхает. “Что, Серёга, дача держится?” — спрашивал Игорь. “А куда она денется”, — отвечал отец. Они оба говорили бодро и глупо, как мужчины, которые боятся признать, что один уже слабеет, а другой не знает, что с этим делать.
Он представил отца: палка в правой руке, левая нога чуть волочится, от веранды до яблони, от яблони до лопухов, потом к серой дверце. Путь смешной, нелепый, позорный, если смотреть чужими глазами. И вдруг совсем не смешной. Отец не ходил туда из-за удобства. Он ходил туда, чтобы не сидеть на ведре в доме, пока жена стоит за дверью и делает вид, что не слышит. Чтобы самому закрыть за собой дверь. Чтобы ещё хоть где-то быть не больным, а просто мужиком на своей даче.
Игорь сел на перевёрнутое ведро. Земля под ногами была мокрая. На месте старого туалета валялся один ржавый гвоздь, пропущенный вчера. Он поднял его и долго держал в пальцах, пока не испачкался.
Мать вышла ближе к полудню. Лицо у неё было бледное, но собранное.
— Зинаида приходила? — спросил Игорь.
— Приходила.
— Почему ты мне не сказала?
— Что?
— Про папу. Про это всё.
Она посмотрела на дальний забор.
— А как это сказать? “Сынок, не ломай старый туалет, там твой отец чувствовал себя человеком”? Сам бы такое слушал?
Игорь опустил глаза.
— Я бы понял.
— Нет. Ты бы начал решать. Купил бы кресло, поручни, биотуалет, вызвал бы мастеров. Всё правильно, всё удобно. А он бы это возненавидел.
Она сказала не упрёком. Просто знала.
— Мам, я не хотел.
— Знаю.
Это “знаю” оказалось хуже обвинения. Если бы она кричала, можно было бы защищаться. А так она сразу сняла с него злой умысел и оставила только глупость. Голую, взрослую, неоправданную.
Следующие выходные Игорь приехал с досками. Не сказал жене зачем, не стал объяснять дочери, почему вдруг отменил поездку в торговый центр. Купил хороший материал, петли, защёлку, пропитку, даже маленькое окошко под крышей. Работал два дня. Не торопился. Каждую доску подгонял, как будто от точности могло что-то вернуться.
Зинаида Петровна наблюдала через забор и раз в час делала вид, что идёт за укропом.
— Ты, главное, дворец не строй, — сказала она. — А то Серёга бы не одобрил.
— Не одобрил бы, — согласился Игорь.
К вечеру воскресенья у дальнего забора стоял новый туалет. Ровный, крепкий, с дверью, которая закрывалась без скрипа. Игорь даже сделал маленькую ступеньку, чтобы матери было удобно. Получилось хорошо. Слишком хорошо.
Анна Сергеевна вышла посмотреть. Обошла вокруг, провела пальцами по свежей доске.
— Красиво, — сказала она.
— Нормально.
— Отец бы сказал, что доска дорогая.
— И что петли надо было брать другие.
— Да.
Они постояли рядом. В воздухе пахло новой древесиной, а не прошлым. Игорь вдруг понял, что построил не замену. Замен не бывает. Он построил свою попытку извиниться, а она, как всякая попытка, стояла слишком прямо и заметно.
— Мам, если хочешь, я старые доски привезу обратно. Не все сожгли, часть у контейнера лежит.
Она покачала головой.
— Не надо таскать мёртвое туда-сюда.
— А это? — он кивнул на новое строение.
— Это пусть стоит. В хозяйстве пригодится.
Она поблагодарила его за работу, налила чай, положила на стол варенье из прошлогодней смородины. Вроде всё стало спокойно. Но вечером, когда Игорь собирался уезжать, он увидел её из окна машины. Мать вышла на крыльцо с кружкой, постояла, потом пошла не к новому туалету, а к пустому квадрату земли рядом, чуть левее, где раньше была старая дверца. Поставила туда старый табурет. Тот самый, с просевшим сиденьем, на котором отец чинил удочки. Села. Не плакала. Просто сидела лицом к забору, как будто рядом кто-то молчал.
Игорь выключил двигатель. Потом снова включил. Он понял, что сейчас нельзя подходить. Нельзя говорить “мам”, нельзя просить прощения ещё раз, нельзя предлагать перенести табурет в дом. Есть места, куда сыновья опаздывают навсегда.
Через месяц он приехал косить траву. Новый туалет стоял чистый, сухой, почти нарядный. Мать пользовалась домашним санузлом, который он сделал ещё после смерти отца. К новому строению она не ходила. Возле пустого места у забора трава была примята. На табурете лежала отцовская кепка, выгоревшая, с пятном от краски на козырьке.
Игорь хотел убрать кепку от дождя, но не тронул. Только прошёл мимо, снял с нового туалета блестящий крючок, который показался ему вдруг слишком громким, и заменил на старую щеколду, найденную в сарае. Она закрывалась неровно и тихо щёлкала, если прижать дверь плечом.
К вечеру Анна Сергеевна вышла во двор. Увидела щеколду, потом сына. Ничего не сказала. Игорь тоже промолчал. Он косил траву у яблони медленнее, чем надо, оставляя вокруг табурета широкий неровный круг.
