Свекровь истерила в трубку, а через час Дмитрий ворвался ко мне на работу с криками. Но он не знал, какие еще сюрпризы я им приготовила.....
Я замерла, сжимая ручку, пока цифры квартального отчета расплывались перед глазами. Дмитрий, явно подхваченный ее паникой, уже набирал мой номер в третий раз за час.
Через час двери переговорной распахнулись с грохотом. Разъяренный муж ворвался, не стесняясь в выражениях, его лицо искажала ярость, рубашка выбилась из брюк. Коллеги замерли, а я вышла навстречу, стараясь сохранить спокойствие. «Как ты могла так с моей матерью?» — кричал он, размахивая руками, пока охранник тщетно пытался его утихомирить.
Я молча положила перед ним банковские выписки, где каждая строка кричала о предательстве: снятия у ее дома, косметика, путевки для подруг. Двести тысяч, унесенные без следа. Дмитрий побледнел, но гнев еще тлел в его глазах.
Он не знал, что смена пин-кода — лишь первый шаг и какие еще сюрпризы я им приготовила…
— Карты больше нет, — сказала я так, чтобы слышал только он. — Дополнительную я закрыла сегодня в девять утра. Пин поменяла в субботу, просто твоя мама дошла до банкомата только сейчас.
Дима держал выписки на вытянутой руке, как держат чужую квитанцию, в которой хотят найти ошибку.
— Это продукты, — сказал он. — Она Гошке продукты покупает. Ты вообще в курсе, сколько стоит творог?
Я перевернула лист и ткнула пальцем.
— Санаторий «Сосновый бор». Две путёвки. Шестьдесят три тысячи. Гошка тоже ездил на грязи?
Он не ответил. У него на скуле дёрнулась жилка, и я вдруг поняла, что он не удивлён. Возмущён — да. Растерян — да. Но не удивлён.
— И ещё, — сказала я. — С понедельника Гоша ходит в «Ромашку».
— В частный?
— Год оплачен вперёд. Сто семьдесят три тысячи, со скидкой.
Дима сглотнул.
— Марин. Там же на машину лежало.
— Лежало, — согласилась я. — Триста восемьдесят. Осталось сто восемьдесят. Я решила, что оставшееся потрачу сама.
Он постоял ещё секунд десять, свернул выписки вчетверо, сунул в задний карман и вышел, задев плечом косяк. Охранник Слава посмотрел на меня виновато, будто это он всё устроил. В приёмной Лена из бухгалтерии слишком старательно перекладывала папки.
Через полчаса меня вызвал Виктор Сергеевич.
— Я всё понимаю, — сказал он, не поднимая глаз от монитора. — Но переговорная — не место. У нас там в два часа заказчик из Самары.
— Больше не повторится.
— Марина. Отчёт до пятницы.
Домой я шла пешком две остановки, потому что не хотела приезжать раньше, чем свекровь приведёт Гошку.
Тамара Петровна пришла ровно в шесть, как всегда. Разула внука, повесила его куртку, поставила на пол пакет с яблоками — и только потом посмотрела на меня.
— Ну и что это было? — спросила она.
— Это была моя зарплатная карта, — сказала я.
— Я в аптеке стояла. С полной корзиной. Пять раз пин ввела, мне девочка говорит: заберите, женщина, карта заблокирована. Пять раз, Марина. При людях.
— А я пять месяцев смотрела, как у меня по восемь тысяч уходит каждую неделю с банкомата на Кузнецкой. При себе.
Гошка убежал в комнату к машинкам, и мы обе на секунду замолчали — так, как молчат при ребёнке, даже когда он уже не слышит.
Свекровь села на табуретку в прихожей, не разуваясь. Достала из сумки школьную тетрадь в клетку — обычную, за двенадцать рублей, с котёнком на обложке.
— Держи, — сказала она. — Читай.
Я открыла. Столбики. Число, товар, сумма. Творог 5%, груши, ботинки зимние Гоше — три двести, лекарство от кашля, пластилин, такси до поликлиники. Аккуратный почерк женщины, которая двадцать шесть лет отработала в школьной столовой и привыкла отчитываться за каждый килограмм гречки.
— И что?
— А то, что я тоже считала. Только я в свою тетрадку писала, а ты — в банк.
— Тамара Петровна, тут на тысячу двести в неделю. А снимали вы на восемь.
— Правильно, — сказала она. — Остальное я себе брала.
Вот так просто. Без вздохов, без слёз, без «доченька, ты не так поняла».
— Себе, — повторила я.
— Себе. Два года, Марина. Пять дней в неделю. С восьми утра. Я из столовой ушла, у меня двадцать две тысячи было и обеды бесплатные. Я Люське говорила: ничего, внук растёт, потом отдохну. А потом смотрю — мне шестьдесят три, я на скамейке сижу с чужой коляской, потому что своей давно нет, и у меня ни рубля своего.
— Мы вам продукты возили.
— Продукты, — она усмехнулась. — Курицу и картошку. Спасибо. А крем для лица в продукты не входит?
— Входит, — сказала я. — Если попросить.
И вот тут она посмотрела на меня по-настоящему. Долго.
— А если бы я попросила — ты бы дала?
Я открыла рот и закрыла. Потому что честный ответ у меня был один: я бы сказала «конечно», а потом полночи считала бы, сколько мы не доложили на машину, и утром сказала бы Диме, что его мать начала клянчить.
— Вот и я так подумала, — кивнула Тамара Петровна. — Поэтому не просила.
— Вы просто брали.
— Я брала своё. Няня в вашем городе — тридцатка минимум. Я вам за два года на семьсот тысяч наработала. Я взяла двести и не считаю, что кого-то ограбила.
— Молча.
— Молча, — согласилась она. — Только не совсем.
— В смысле?
Она вздохнула так, будто устала объяснять очевидное.
— Дима знал.
Я стояла в прихожей своей квартиры, в колготках, с чужой тетрадкой в руках, и мне вдруг стало очень тихо в голове.
— Что значит — знал?
— То и значит. Я к нему в феврале подошла. Говорю: Димка, мне неудобно, я с карточки лишнее беру. А он: бери, мам, я с Мариной решу. Он мне так и сказал. Я думала, он решил.
Она поднялась, взяла с вешалки свой платок.
— Тетрадку не выбрасывай. Там на последней странице ботинки, я ещё чек приколола.
И ушла.
Дима пришёл в половине двенадцатого, от него пахло пивом и чужой кухней. Гошка спал. Я сидела на кухне с той самой тетрадкой.
— Я у матери был, — сказал он с порога, как будто это было алиби.
— Знаю.
Он открыл холодильник, постоял, закрыл. Сел напротив.
— Марин, ну ты тоже пойми. Я между двух огней.
— Ты сказал ей: бери, я с Мариной решу.
Он потёр лицо ладонями.
— Сказал.
— В феврале.
— В феврале.
— Сейчас октябрь.
— Ну а что я тебе должен был сказать? — он повысил голос и сразу оглянулся на дверь в комнату. — Помнишь, я в позапрошлом году предлагал ей платить? Пятнадцать хотя бы. Ты что ответила? «Она бабушка, а не наёмный работник, мы что, родной матери счёт выставим?» А сама на калькуляторе считала, сколько мы на садике экономим. Я же видел.
Он был прав, и это было хуже всего. Я тогда действительно посчитала. У меня даже файл был, «накопления», и в нём строчка: «садик/няня — 0».
— Значит, ты решил, что дешевле врать, — сказала я.
— Я решил, что так все живы.
— Все живы, Дим. Только машины нет.
Вот тут он взорвался. Не сразу, а как закипающий чайник — сначала тихо, потом.
— Вот! Вот об этом и речь! Ты за два часа взяла и спустила остаток. Ты меня наказала. Мать взяла двести — а ты сто семьдесят три в один день, и назло. У меня в бригаде две ставки было, я бы с машиной сам заказы брал, я тебе полгода про это говорил. Ты хоть спросила?
— А ты меня спросил, когда разрешал матери снимать?
— Половина этих денег моя, между прочим!
— Половина, — сказала я. — Ты свою половину уже потратил. В феврале.
Он ударил ладонью по столу — не сильно, но кружка подпрыгнула. Из комнаты позвал Гошка, сонно, одним словом: «Ма-ам?» Мы оба замолчали. Я пошла, села к сыну на кровать, погладила по голове, он тут же снова уснул, а Дима так и сидел на кухне, пока я не легла.
Утром он собрал сумку и уехал к матери. Сказал, на неделю, чтобы «не при ребёнке».
В понедельник я привела Гошку в «Ромашку».
Он не плакал в раздевалке. Он вцепился мне в пальто уже в группе, когда воспитательница Оксана Юрьевна протянула ему руку. Кричал так, что вышла заведующая. Я уехала на работу с мокрым плечом и весь день не могла свести акты сверки, потому что цифры вроде сходились, а сумма — нет.
Во вторник он спрятался в шкаф для одежды и не выходил двадцать минут.
В среду сказал: «Я к бабе Томе хочу».
Через девять дней у него поднялась температура тридцать девять и началось то, что в поликлинике называют «адаптация», а по-человечески — сопли, кашель, отит на левое ухо и больничный. Я взяла его на восемь дней. Виктор Сергеевич не сказал ничего. Просто в конце месяца в расчётке я увидела премию — не ноль, но такую, что можно было и не искать её глазами.
Дима приезжал через день. Привозил сироп, сидел с сыном, читал ему про крокодила, а со мной говорил только по делу: «купил», «положил в морозилку», «в пятницу заберу лыжи». В четверг он сообщил, что взял кредит.
— Какой кредит?
— Автокредит. «Ларгус», фургон, две тысячи девятнадцатого. Семь с половиной тысяч в месяц три года. На себя оформил.
— Ты в своём уме? У нас ипотека.
— Ипотека у нас, а кредит у меня, — сказал он. — Я платить буду со своей карты. Свою половину зарплаты, как ты любишь, я тебе так же на счёт скину. Остальное — моё.
Я хотела сказать что-нибудь про то, что в семье не бывает «моё». Но у меня в этот момент в холодильнике лежала тетрадка в клетку с котёнком, и я промолчала.
На второй неделе больничного мне позвонили из офиса: приехала комиссия по объекту, нужны формы, никто, кроме меня, их не поднимет. Мама моя живёт в Мичуринске, сестра работает посменно. Няня на два дня — от полутора тысяч в час, я звонила.
Я стояла в коридоре с телефоном и минут пять смотрела на строчку «Тамара Петровна» в контактах. Потом позвонила.
— Алло, — сказала она.
— Это Марина. Гоша болеет. Мне завтра на работу край как надо. С девяти до шести.
Пауза.
— Отит?
— Отит.
— Капли какие?
— «Отипакс» и антибиотик, пять дней.
— Приду в полдевятого, — сказала она и положила трубку.
Она пришла в двадцать минут девятого. Разулась, вымыла руки, надела свой домашний халат, который так и висел у нас на крючке за дверью с лета. Гошка вылез из-под одеяла и повис на ней молча, как обезьянка, и я вышла из квартиры быстрее, чем собиралась, потому что смотреть на это было почему-то тяжело.
Вечером я достала из сумки конверт.
— Тамара Петровна. Двадцать тысяч в месяц. С этого дня. Не с карты, наличными, первого числа.
Она вытирала стол тряпкой и не остановилась.
— Убери.
— Почему?
— Потому что я тебе не нянька, — сказала она спокойно. — Я бабушка. Ты мне сейчас в руку деньги дашь и будешь думать, что купила меня со всеми потрохами. И спрашивать начнёшь, почему я в среду с ним гулять не пошла. Не надо.
— Вы двести тысяч взяли и не спросили.
— Взяла. И повторю, если припрёт, — она наконец подняла глаза. — Только теперь ты карту не дашь. Правильно сделаешь.
Она собралась и ушла. Конверт остался лежать на подоконнике, и я его убрала в ящик с документами, между свидетельством о браке и Гошкиным полисом.
Гошка выздоровел. В сад мы вернулись, и он всё равно ходил туда, как на работу — без слёз, но и без радости, и каждый вечер спрашивал одно и то же: «А завтра баба Тома?»
Дима вернулся домой в конце ноября. Не после разговора — просто в один вечер приехал с сумкой и сказал: «Я поставил машину во дворе, у второго подъезда, там место свободное». Мы не мирились. Мы просто снова стали жить в одной квартире, и первое время это было похоже на съём комнаты у знакомых.
Деньги мы разделили. Я завела таблицу: ипотека, коммуналка, садик, продукты — пополам, остальное каждый сам. Он смотрел на неё через плечо и один раз сказал:
— Ты как будто рада.
— Я не рада. Мне так спокойнее.
— Ага, — сказал он. — Тебе спокойнее, а я как поставщик по договору.
Он был прав примерно наполовину, и мне нечего было ему возразить, кроме того, что я до сих пор просыпаюсь в четыре утра и считаю в уме.
Второго декабря Тамара Петровна позвонила мне сама. Не Диме — мне.
— Марина. Ты говорила про двадцать.
— Говорила.
— Мне зубы надо. Нижние. Мост тридцать восемь тысяч, я в две записалась, дешевле не нашла.
— Хорошо, — сказала я. — Первого числа.
— Не первого, — сказала она. — Мне сейчас надо, аванс внести. Я потом отработаю. Среда, пятница и когда болеет — так пойдёт?
Мы договорились за две минуты, как договариваются на работе о переносе сроков. Ни она, ни я не сказали ни слова про февраль, про банкомат на Кузнецкой, про санаторий и про Люську. Я перевела ей тридцать восемь тысяч со своей карты, и она прислала в ответ «спасибо» с точкой.
Теперь она приходит в среду и в пятницу, забирает Гошку из сада в пять и сидит с ним до нашего прихода. Первого числа я оставляю деньги на полке под ключами. Она их берёт, не пересчитывая, и кладёт в свой кошелёк на молнии. Тетрадку в клетку она больше не ведёт — или ведёт, но мне не показывает.
В прошлую среду она собиралась домой, застёгивала пальто в прихожей, а Гошка возил по её сапогам новый экскаватор.
— В пятницу не смогу, — сказала она. — У Люськи шестьдесят пять. Мы в кафе на Пролетарской, там банкетное меню.
Я стояла с полотенцем в руках и почему-то первым делом подумала не про пятницу, а про то, что она впервые за два года сказала мне это заранее.
— Хорошо. Я отпрошусь.
— Отпросись, — кивнула она. — И садик не бросай, ему с детьми надо. Он там про роботов теперь рассказывает, я половину не понимаю.
Она наклонилась, поцеловала внука в макушку и ушла. Дима загонял машину под окно, фары мазнули по стене кухни, и Гошка побежал смотреть, потому что «Ларгус» ему нравится больше всего на свете. Я вытерла последнюю тарелку, взяла календарь и написала в пятнице карандашом: «отгул».
