— Мы просто немного расслабились, — заявил сын, стоя посреди руин моей дачи.
Соседка Валя написала мне: «Ира, срочно приезжай. У тебя тут погром. Вызывай полицию».
После операции врач запретил мне поднимать больше двух килограммов, но я всё равно приехала. Вместо отдыха на веранде увидела вырванную калитку, изрытый колеями газон и раздавленные гортензии.
В доме пахло пивом и рвотой. Дедовский дубовый стол был разрублен топором, диван за восемьдесят тысяч рублей залит и прожжён, а коллекция гжельских тарелок, которую я собирала двадцать лет, лежала на полу осколками. Новый бойлер был смят.
Я позвонила Матвею.
— Что вы сделали на даче?
— Мы с пацанами немного посидели.
— Вы разнесли дом. Стол разрублен топором.
— Лёха перебрал. Хотели дрова порубить, а чурбанов не нашли. Стол всё равно старый был.
— Его сделал мой дед.
— Ты сама говорила, что он шатается. Мы просто ускорили процесс.
Вскоре сын приехал с друзьями.
— Я решил сделать здесь нормальную зону отдыха, — заявил он. — А не музей советского быта. Этот хлам всё равно потом достанется мне.
— Поэтому ты решил заранее уничтожить наследство?
— Радоваться должна, что молодёжь здесь отдыхает!
Перед уходом Матвей хлопнул меня по плечу:
— Вызови клининг. Я вечером денег переведу.
На его счёте было семьсот рублей. Он соврал, чтобы не убирать за собой.
Под лестницей я нашла чёрный мешок и собрала туда осколки гжели, грязные тряпки, золу и остатки еды. Сверху вылила прокисшее пиво.
Дома сына ещё не было. Я протащила мешок в его комнату, где стоял компьютер за двести пятьдесят тысяч рублей.
Выдернула сетевой фильтр и вывернула содержимое мешка на системный блок. Жижа залила вентиляционные решётки, осколки посыпались на клавиатуру, грязь покрыла монитор, а мусор упал на белую кровать. Его дорогие кроссовки я бросила туда же.
В этот момент щёлкнул замок.
— Мам, ты дома? Может, пиццу закажем?
Дверь распахнулась. Матвей увидел залитый компьютер, испорченную кровать и свои кроссовки в грязной луже.
— Что… — выдохнул он.
— Я решила сделать здесь нормальную зону отдыха, — спокойно сказала я. — Не драматизируй. Подумаешь, мусор. Отхимчистишь.
Матвей бросился к системному блоку.
— Только не трогай, — остановила я его. — Я ещё не закончила.
Он замер.
— Что значит — не закончила?
Я достала телефон и повернула к нему экран. Всю ночь Валя не спала. В полицию она звонить не стала, побоялась, что ей потом стёкла побьют. Она стояла у себя на втором этаже за занавеской и снимала. Утром прислала мне сорок три фотографии и четыре видео.
На первой Лёха стоял на моей веранде в одних трусах и с дедовским топором. На второй на газоне торчала чёрная «Приора» Кирилла, номер читался полностью. Дальше две девочки на крыше бани, фейерверк, который запустили прямо в сторону Валиного забора, и кто-то, кого тошнит в мои гортензии. Потом шёл Матвей. Мой сын стоял в дверях с гжельской тарелкой в руке, смеялся в чужой телефон и кричал: «Мамкин музей, лови!» Тарелка улетала в темноту, а за кадром все ржали.
Он пролистал сам, раз, другой. Уши у него покраснели, а лицо стало серым.
— Это Валя? Она нас снимала? Так вообще можно?
— А рубить чужой стол можно? Ты об этом не спрашивал.
— Мам, это просто видосы.
— Это порча имущества. По-моему, в значительном размере. Лёха с топором есть, машина с номером есть, ты с тарелкой есть.
Матвей сел на край залитой кровати, вспомнил, что она мокрая, и вскочил.
— Ты что, заявление напишешь? На меня?
— На всех, кто там был. Ты тоже там был.
— Меня посадят.
— Не знаю. Посмотрим.
Сказала я это ровно, хотя сама понятия не имела, что за такое бывает. Мне было важно другое: чтобы он наконец испугался.
Я ушла на кухню, взяла лист из его старой тетради по матанализу и стала писать. Диван — восемьдесят тысяч. Бойлер вместе с установкой — тридцать четыре, я помнила, потому что ставили в мае. Калитка — двенадцать, это если столбы целые. Газон и гортензии — примерно пятнадцать. Клининг после такого — десять, не меньше, я уже спрашивала. Получилось сто пятьдесят одна тысяча. Ниже я написала «стол» и «гжель», а напротив ничего ставить не стала. Лист повесила на холодильник под магнит из Суздаля.
Матвей вышел, прочитал и засмеялся, только смех получился неуверенный.
— Ты серьёзно? Где я возьму сто пятьдесят тысяч?
— Там было семь человек. В субботу все едут на дачу и убирают. Деньги делите как хотите. Кто не приедет и не заплатит, на того я пишу заявление. С фотографиями.
— Они не поедут.
— Тогда пишу на всех.
— Мам. Это мои друзья.
— Вот и договаривайся с друзьями.
Он постоял, потом сказал то, что, видно, давно держал в себе:
— Ты меня туда вообще никогда не пускала. Там всё твоё. Сесть нельзя, тарелки не трогай, на диван в джинсах не садись. Мне двадцать лет, а я туда один первый раз в жизни поехал.
— И видишь, что вышло.
— Да потому что… — он махнул рукой и не договорил. — А комп? Комп тебе кто разрешил? Его папа покупал.
— Знаю.
— Двести пятьдесят тысяч!
— Знаю, Матвей.
Он заперся в ванной и оттуда кому-то звонил. Через стену было плохо слышно, только «пап» и «она больная, реально больная». Минут через двадцать позвонил Олег. Мы с ним развелись девять лет назад, он живёт в Твери, у него там жена и маленькая Соня. Созваниваемся мы на днях рождения и когда Матвею нужны деньги.
— Ира, что у вас там творится? Ты облила компьютер помоями?
— Посмотри, что они сделали на даче. Сейчас скину.
— Ира, мне без разницы, что там на даче. Я этот компьютер…
— Посмотри, пожалуйста. А потом звони.
Я отправила ему фотографии и два видео, в том числе то, с тарелкой. Он перезвонил через полчаса. Голос был уже другой, усталый.
— Ну жесть, конечно. Стол вот этот, Николая Петровича?
— Этот.
— Ир, ну комп-то зачем. Ну это же тоже деньги.
— Я знаю, что это деньги.
Он помолчал.
— Он просится ко мне пожить. Сказал, с тобой жить невозможно.
— И что ты?
— У нас двушка, Сонька по ночам не спит, Катя на нервах. Я ему сказал, пусть пока у тебя. Ир, вы уж там как-то сами.
Как-то сами. Вот вам и весь Олег за двадцать лет.
Ночью разболелся живот. Шов после операции тянуло, не сильно, но стоило повернуться на бок, как отдавало до самой спины. Мешок весил килограммов десять, если не больше, а я его и до машины тащила, и от машины. Я лежала с подушкой на животе и думала: кроссовки я, пожалуй, зря. Всё остальное не зря, а кроссовки лишнее. Утром позвонила хирургу. Он велел приехать, помял, отправил на УЗИ, сказал «серома, небольшая, будем наблюдать» и отдельно спросил, что я поднимала. Я ответила: сумку с продуктами. Он посмотрел поверх очков так, будто прекрасно понимал, что это была не сумка.
Когда я вернулась, у Матвея в комнате было открыто окно. Кровать стояла голая, матрас он поставил на ребро к батарее. Системный блок был разобран, крышка снята, внутренности сохли на расстеленных газетах. Осколки гжели он собрал в пакет из «Ленты» и зачем-то поставил его ко мне на тумбочку в прихожей. Выкинуть, видимо, не решился.
Я этот пакет не тронула.
Во вторник выяснилось, что его друзья никуда ехать не собираются. Матвей рассказал об этом сам, стоя в дверях кухни и глядя в телефон.
— Лёха говорит, ты не напишешь. Говорит, мать на сына заяву не пишет.
— А Лёха у нас юрист?
— Кирилл вообще пишет, что машину его на фото не видно.
— Видно. Номер целиком.
— Мам, ну давай мы сами как-то. Я с ними поговорю. Не надо никуда ходить, я тебя прошу.
— Куда я, по-твоему, пойду?
Он замялся.
— К тёте Свете. Не ходи к тёте Свете.
Света — это мать Лёхи. Мальчишки дружат с первого класса, живут через дом, в садик мы их по очереди водили. Она медсестра в кардиологии, работает сутки через двое, и однажды я видела, как она выставила из квартиры пьяного мужа вместе с тумбочкой, за которую он держался.
Вечером я к ней пошла. Матвей в прихожей сказал:
— Если пойдёшь, я с ними больше вообще не смогу общаться.
— Значит, не сможешь.
Света открыла в халате, с мокрой головой. Сначала обрадовалась, потом увидела моё лицо и отступила в квартиру. Я показала ей фотографии. На той, где Лёха с топором, она перестала листать и увеличила.
— Это наш топор?
— Мой. Дедовский.
— Лёша! — крикнула она в глубину квартиры. — Лёша, иди сюда!
Лёха вышел в шортах, увидел меня, увидел телефон в материнской руке и попятился обратно. Света его не остановила. Она ушла на кухню, вернулась с полотенцем и один раз, без злости, хлестнула его по плечу. Звук был как от мокрой тряпки по столу.
— Сколько?
— Всё вместе сто пятьдесят одна. Это без стола.
— Стол тоже он?
— Он.
Света села на табуретку в коридоре.
— Ир, у меня нет ста пятидесяти. У меня ипотека.
— Я всё на тебя одну и не вешаю. Их там семеро было.
— Тридцать дам. Сейчас пятнадцать, пятнадцать с зарплаты. А в субботу он поедет. Поедешь, я сказала! — Лёха в дверях кивнул. — Сама его привезу.
Домой я вернулась к десяти. Матвей сидел на кухне, телефон лежал экраном вниз. Не глядя на меня, он сказал:
— Меня из беседы выкинули. Лёха написал, что я крыса. Что мамке сдал.
— Ты никого не сдавал. Это я.
— Им без разницы.
Я поставила чайник, а включить забыла. Матвей встал, щёлкнул кнопку и ушёл к себе. Утешать его мне не хотелось. И отменять то, что я сделала, тоже.
В среду я поехала на дачу, хотя до субботы там всё равно никто ничего не собирался делать. Хотела зайти к участковому. Опорный пункт у нас в соседнем селе, в одноэтажном здании, где раньше была почта. Участковый Гусев, мужчина лет пятидесяти, в прошлом году искал у Вали украденную газонокосилку и нашёл. Он пересмотрел все Валины фотографии, долго разглядывал ту, где «Приора» на газоне, потом отложил мой телефон.
— Заявление я приму. Но давайте начистоту. Кто их туда позвал?
— Сын.
— Ключи у него откуда?
— Мои. Он их взял.
— Взял или вы дали?
— Он всегда знал, где лежат.
— Ну вот. Гостей пустил член семьи. Стол вот этот молодой человек порубил, по нему можно попробовать, если ущерб посчитаете и оценку сделаете. Остальное — кто что разбил, поди теперь докажи. А сына вашего вы вписывать будете? Он у них там, судя по всему, главный.
Я помолчала.
— Нет.
— Я так и думал. — Он вернул мне телефон. — Тогда это скорее гражданка, иск в мировой суд. Хотите, пишите, я приму, проверку проведу, всех вызову. Попугать иногда помогает. Но скажу честно: до суда такие дела почти не доходят.
Ничего писать я не стала. Поблагодарила и вышла. На обратном пути заехала на дачу, постояла у калитки, которая лежала в канаве, и в дом заходить не стала. Матвею о Гусеве я ничего не сказала. Пусть лучше думает, что пятница — последний срок.
В четверг Матвей отвёз системный блок в сервис на Профсоюзной. Вечером сам положил мне на стол распечатку. Материнская плата под замену, блок питания под замену, клавиатура в мусор. Видеокарта и диск целы, их почистят. Шестьдесят четыре тысячи.
— Видеокарта живая, — сказал он. — Она самая дорогая. Повезло.
— Повезло, — согласилась я.
— Это ты должна платить.
— Я знаю.
Он такого не ждал. Постоял, забрал распечатку и ушёл.
В субботу он уехал на первой электричке, я на машине. Сначала хотела его подвезти, но в машине пришлось бы сидеть рядом час, а говорить нам было не о чем. Когда я приехала, он уже вытаскивал из дома мокрые куски ковролина. В перчатках, которые нашёл в сарае, в старой отцовской куртке, висевшей там с незапамятных времён.
Света привезла Лёху к одиннадцати. Лёха вылез из машины, как будто его на казнь привезли, поздоровался с Валей, которая, конечно, уже стояла у забора. Валя ему не ответила. Света отдала мне конверт, пятнадцать тысяч мелкими, и сказала сыну:
— Иди.
Кирилл приехал на своей «Приоре», поставил её на дороге, по газону ехать уже не рискнул. Из багажника достал два мешка грунта, семена в пакете и мешок с какими-то железками.
— Тёть Ир, я петли купил и уголки. Калитку сделаю. Я, правда, ничего не бил, я только заехал.
— Вижу, что заехал.
— Ну да. — Он почесал затылок. — Колеи тоже я.
Дэн не приехал. В обед от него пришёл перевод на пять тысяч и сообщение: «Это за мою часть больше мне не пишите пожалуйста». Без запятых. Вторую девочку, Настю, я так и не увидела, она даже не ответила. А Полина пришла пешком от станции, в белых кроссовках, будто на прогулку. Увидела дом изнутри, ничего не сказала, переобулась в Валины галоши, которые та молча протянула через забор, и до самого вечера мыла полы. Разговаривала она только с ведром.
Я сидела на веранде на табуретке. Больше двух килограммов мне нельзя, так что я показывала, куда что нести. Работать руками оказалось бы легче, чем так сидеть. Когда Лёха потащил мимо меня кусок дивана, я едва не встала помочь.
— Сядь, — сказал Матвей, не оборачиваясь. — Тебе нельзя. Сядь, я сказал.
Раньше таким тоном со мной разговаривал только врач.
Стол вынесли последним. Две половины столешницы и ножки, одна из которых треснула вдоль. Матвей с Лёхой положили всё у сарая и встали, не зная, что дальше.
— Тёть Ир, — сказал Лёха. — Я правда думал, что он просто старый.
— Он и был старый.
— Это… можно как-то склеить?
— Нельзя.
Света, которая курила у машины, сказала:
— Скажи спасибо, что сейчас не у Гусева сидишь.
Я её поправлять не стала.
Матвей постоял над столешницей и спросил, куда это девать. На дрова? Я ответила, что не знаю. Он кивнул и накрыл обе половины старым брезентом из сарая. Больше мы об этом не разговаривали.
К семи Кирилл повесил калитку. Висела она криво, но закрывалась. Газон перекопали, разровняли и засеяли. Валя через забор сказала, что сеять в июле — только деньги в землю кидать. Кирилл вежливо ответил, что польёт. Гортензии спасти не получилось. Две я велела выкопать, третью, у которой остался один живой побег, оставила. Бойлер Матвей с Лёхой сняли и отнесли к воротам, приёмщик металла обещал заехать в понедельник.
Когда все разъехались, я села считать на крыльце. Света отдала тридцать, пятнадцать сейчас и пятнадцать потом. Дэн перевёл пять. Кирилл сделал калитку и газон, я вычеркнула эти две строки полностью, хотя вышло, наверное, дешевле, чем я закладывала. Клининг тоже вычеркнула: вместо него были Полина с галошами и Матвей. Оставались диван и бойлер, сто четырнадцать тысяч. Минус тридцать пять. Семьдесят девять.
Матвей сел на ступеньку ниже меня. Руки у него были в какой-то чёрной дряни, ноготь на большом пальце сорван.
— Сколько осталось?
— Семьдесят девять.
— Я Полине сказал, что её часть закрою. Она и так весь день пахала.
— Твоё дело.
— Значит, всё на мне.
— Выходит, так.
Он посидел, повертел в пальцах камешек.
— А комп? Ты сказала, что должна.
— Должна. Шестьдесят четыре заплачу.
— Ну так давай зачтём. Ты мне шестьдесят четыре, я тебе семьдесят девять, остаётся пятнадцать. Пятнадцать я за месяц найду.
Я смотрела на кривую калитку. Честно говоря, по арифметике он был прав. Но арифметика тут была не главное.
— Нет. Сервис я оплачу сама, прямо им. А ты мне отдаёшь семьдесят девять. Отдельно.
— Почему? Какая разница-то?
— Разница есть.
— Какая?
Объяснить я не смогла. Может, дело было в том, что вечером он опять пообещал бы перевести, а на счёте у него опять лежало бы семьсот рублей. А может, в том, что взаимозачётом он погасил бы свой долг моим. Я сказала только:
— Раздельно. Мне так надо.
Он пожал плечами. Это было не согласие, а что-то вроде «ладно, ты всё равно сделаешь по-своему».
— И ключи, — сказала я. — Отдай.
Он достал из кармана связку, отцепил два ключа, от калитки и от дома, и положил на ступеньку между нами. Ключ от калитки, кстати, теперь не подходил. Кирилл поставил другой замок.
Назад мы поехали вместе. На электричку он уже не успевал, а следующая была почти в одиннадцать. Всю дорогу он спал, прислонившись головой к стеклу, в той же куртке, от которой пахло сараем. На заправке я вышла расплатиться, вернулась, а он проснулся и спросил, не надо ли помочь с бутылкой воды. Бутылка была полторашка.
В понедельник он устроился на склад маркетплейса в Котельниках. Ночные смены два через два. Узнала я об этом, когда в половине восьмого утра хлопнула входная дверь и он прошёл в ванную в какой-то синей жилетке. Мне ничего не сказал, я не спрашивала.
Компьютер забрали из сервиса через неделю. Я перевела шестьдесят четыре тысячи со своих отпускных. Их я, вообще-то, собиралась потратить на санаторий после операции. Олегу я написала, что компьютер починен, за мой счёт. Он ответил «ок» и стикером с котом, который показывает большой палец. Про Матвея не спросил.
Жили мы теперь как соседи. Не ругались. Он приходил под утро, спал до трёх, ел то, что находил в холодильнике, мыл за собой тарелку и не оставлял её в раковине до вечера, как раньше. Пиццу больше не предлагал. Однажды я услышала, как он говорит по телефону у себя в комнате: «Да не, мать нормальная. Просто так вышло». С кем он говорил, я не знаю. Возможно, с Полиной.
Лёху я как-то встретила у подъезда. Он поздоровался первым, тихо, и свернул к своему дому. Света отдала вторые пятнадцать тысяч в конце месяца, я их не просила. Она просто сунула мне конверт в почтовый ящик и приписала на нём ручкой: «Остаток».
Первый перевод от Матвея пришёл четырнадцатого августа, двадцать две тысячи. Вместе с ним пришло сообщение: «79 – 22 = 57». Второй пришёл в сентябре, двадцать пять, и сообщение «57 – 25 = 32». Каждый раз я писала «получила» и больше ничего.
Сегодня пришло тридцать две тысячи и сообщение без цифр. Сам он через десять минут вышел из комнаты, встал в дверях кухни, прямо как в тот вечер, когда говорил про беседу.
— Всё, — сказал он. — Можешь снять эту бумажку.
Список так и висел под магнитом из Суздаля, с пожелтевшим углом. Я его сняла. Против «стола» и «гжели» ничего так и не было написано.
— Мы в расчёте? — спросил он.
— По деньгам да.
Он кивнул, будто иначе и не ждал.
— Я в интернете смотрел, как бойлер ставить. Там ничего сложного. Мне на складе пацан один сказал, у него отец сантехник, можно за полцены взять. Я могу весной съездить поставить. Если ключ дашь.
Я посмотрела на него. Жилетку он так и не снял после смены. Ноготь на большом пальце отрос, но криво.
— Весной и спроси.
— Ладно.
Он ушёл к себе. Через минуту из-за двери загудел компьютер. Раньше его было не слышно, а теперь он гудел на всю квартиру: блок питания Матвей тогда в сервисе попросил поставить самый дешёвый.
