Звук работающего телевизора в гостиной перекрывал мерное звяканье ложек о фаянс, создавая иллюзию нормального семейного вечера.
На экране мелькали кадры из передачи про путешествия: лазурное море, белые домики Санторини и смуглые местные жители, танцующие сиртаки. Алексей, сидевший во главе стола, перевел взгляд с экрана на сына, а затем — на свое отражение в темном оконном стекле.
Сравнение выходило убийственным, и оно явно не давало ему покоя. В стекле отражался типичный житель средней полосы: русые, начинающие редеть волосы, широкое лицо, серые глаза и нос, который в народе ласково называют «картошкой».
Напротив сидел пятнадцатилетний Максим — живое воплощение античной красоты. Черные густые кудри, которые невозможно было усмирить расческой, четко очерченные скулы и тот самый нос с горбинкой, из-за которого в школе его дразнили то римлянином, то грузином.
Алексей отложил ложку, так и не доев суп. Его настроение, и без того мрачное после разговора с соседом по гаражу, окончательно испортилось.
— Наташ, ты посмотри на него, — Алексей кивнул в сторону сына, который увлеченно переписывался с кем-то в телефоне. — Ну вылитый же этот… как его… Адонис. Или Таркан.
Максим даже не поднял головы, привычно пропуская отцовские колкости мимо ушей. Наталья же сжала губы, чувствуя, как внутри натягивается тонкая струна терпения.
— Алексей, прекрати, — тихо сказала она. — Четырнадцать лет пластинка играет. Смени репертуар.
— А я не шучу, — голос мужа стал жестче, в нем прорезались обиженные нотки. — Мне сегодня Сергеич в гараже сказал: «Лёха, у тебя пацан — красавец, порода чувствуется. Ты уверен, что в роддоме бирки не перепутали?»
Алексей обвел кухню взглядом, словно искал спрятанные улики. Ему вдруг показалось, что даже стены этой квартиры знают какую-то тайну, недоступную только ему.
— Я рядом с ним выгляжу как обслуживающий персонал, — продолжил он, повышая голос. — Ты его точно от меня родила? Может, на курорте в Сочи, пока я в номере отсыпался, какой-нибудь горячий аниматор подсуетился?
Максим резко отодвинул тарелку. Громкий скрежет фарфора о стекло резанул по ушам.
— Спасибо, я наелся, — бросил он, вставая из-за стола. — Приятного аппетита, пап. Особенно тебе, с твоими комплексами.
Парень вышел из кухни, и через секунду хлопнула дверь его комнаты. Наталья медленно подняла глаза на мужа. В её взгляде не было привычного укора — там плескалась холодная решимость.
— Ты идиот, Алексей? — спросила она ровным голосом. — Ты сейчас сына унизил. Зачем?
— Я хочу знать правду! — он ударил ладонью по столу так, что солонка подпрыгнула. — Я устал быть посмешищем! Генетика — наука точная, она не врет. Хочу убедиться, что я не кормлю чужую кровь!
— Ах, правду? — Наталья встала, опираясь руками о столешницу. — Хорошо. Заказывай. Прямо сейчас. Самый дорогой, самый развернутый. С этническим составом, с гаплогруппами, со всем, что найдешь.
Она наклонилась к нему, глядя прямо в его водянистые, полные неуверенности глаза.
— Но запомни, дорогой мой: когда придет результат и ты увидишь, что ты его отец, ты купишь мне шубу. Самую дорогую, какую я выберу. За моральный ущерб и за каждое твое гнусное подозрение.
Алексей хмыкнул, доставая смартфон и открывая сайт лаборатории. Пальцы его подрагивали, но он старался держать марку.
— Заметано. Если он мой — хоть соболя, хоть шиншиллу.
Что будет, если нет, он так и не договорил. Наталья выпрямилась, забрала со стола его недоеденный суп и вылила в раковину. Потом свой. Тарелку Максима с нетронутой котлетой накрыла другой тарелкой и убрала в холодильник.
Алексей минут двадцать листал сайт. Тестов там оказалось больше, чем он думал: анонимный, для суда, по родословной, по отцовской линии, по материнской. Он выбрал набор, где было написано «Максимальный», на двоих, с происхождением и гаплогруппами, хотя что такое гаплогруппа, толком не знал. Вышло двадцать семь тысяч четыреста. На телефон пришло сообщение из банка, и он на всякий случай смахнул его, пока Наталья не увидела. Хотя сама же сказала: самый дорогой.
Спала она к нему спиной. Не демонстративно, просто лежала так же, как лежала бы, если бы в комнате никого не было. Алексей долго смотрел в потолок и вспоминал Сочи. Две тысячи десятый, август, гостиница «Жемчужина» им была не по карману, жили в частном секторе в Лазаревском у бабки с виноградом над крыльцом. Он и правда два вечера подряд пил с мужиками из соседнего домика чачу и спал до обеда, а Наташа ходила на пляж одна. Возвращалась загорелая, весёлая, пахла морем. Тогда ему это нравилось. Сейчас он лежал и прокручивал это «весёлая» так и эдак, и ему становилось противно от самого себя, но остановиться он не мог.
Курьер привёз коробку в четверг. Две пробирки, ватные палочки в стерильной упаковке, бланки, наклейки со штрихкодами. Алексей разложил всё на кухонном столе и полчаса читал инструкцию. Не есть за час до забора, не пить, не чистить зубы, не курить.
— Ну и как я ему скажу? — спросил он, когда Наталья вернулась с работы.
— Ртом, — ответила она, снимая сапоги. — Ты же умеешь. Про аниматора у тебя очень хорошо получилось.
— Наташ.
— Сам затеял — сам и проси. Я в этом участвовать не буду.
Он постучал к сыну. Максим сидел на кровати в наушниках, с ноутбуком на коленях, и не сразу их снял. На стене над столом висела карта Балтийского моря, которую он в седьмом классе распечатал на двенадцати листах и склеил скотчем. Скотч пожелтел, углы отходили.
— Макс, тут это… — Алексей показал коробку. — Надо палочкой по щеке провести. Изнутри. Пять секунд.
Максим посмотрел на коробку, на отца, снова на коробку. Протянул руку, взял инструкцию, прочитал. Алексей стоял в дверях и не знал, куда деть руки.
— Ладно, — сказал Максим. — Только у меня условие.
— Какое ещё условие?
— Если я твой, ты отпускаешь меня в Питер. В морской колледж. Я туда документы подаю после девятого, как хотел. И ты подписываешь всё, что надо, и больше не орёшь.
Про колледж был скандал ещё в феврале. Максим тогда нашёл какой-то день открытых дверей онлайн, показал за ужином сайт, общагу, форму. Алексей сказал, что никакого флота не будет, что пятнадцатилетнему пацану нечего делать одному в чужом городе, что там все пьют и курят, что пойдёт в десятый, как все нормальные люди, а потом в политех, и что морячком он может стать в компьютерной игре. Максим неделю с ним не разговаривал, потом вроде отошёл.
— Это ты сейчас меня шантажируешь, что ли? — спросил Алексей.
— Нет. Это ты меня сейчас на экспертизу ведёшь, — Максим пожал плечами. — Если я не твой, тебе вообще должно быть без разницы, куда я поеду. А если твой — ну, значит, ты мне должен. Как маме шубу.
Слышал, значит. Хотя как тут не услышать, в двушке с гипсокартонной стеной.
Алексею бы остановиться. Сказать, что это разные вещи, что про шубу — это между взрослыми, что про учёбу так не решают. Но пацан сидел и смотрел на него спокойно, почти весело, и в этом спокойствии было что-то такое, из-за чего отступить значило признать, что всю эту историю он затеял зря. А этого он признавать не собирался.
— Идёт, — сказал он и протянул руку.
Максим пожал. Ладонь у него была уже больше отцовской, длинная, с сухими пальцами.
— При маме повтори.
Наталья стояла у плиты с полотенцем. Когда Алексей повторил, она медленно положила полотенце на стол и сказала:
— Лёш, ты что делаешь?
— Слово даю, — буркнул он. — Мужик сказал — мужик сделал.
Максим провёл палочкой по щеке, аккуратно, как в инструкции, сломал её по насечке в пробирку, закрутил крышку и наклеил штрихкод. Потом сделал второй образец. Всё это время он молчал, и Алексей молчал, и только Наталья вдруг вышла из кухни, и было слышно, как она в ванной включила воду и долго её не выключала.
Курьер забрал образцы в пятницу утром. Срок — от десяти до двадцати одного рабочего дня, написали на сайте, за развёрнутый анализ происхождения могут и дольше.
В субботу ночью Наталья впервые за неделю заговорила с ним первой.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — Она сидела на краю кровати в халате, волосы собраны в хвост. — Ему пятнадцать. Пятнадцать, Лёша. В общагу. В Питер. Он яичницу себе нормально пожарить не может.
— Может.
— Один раз может. А каждый день? А если заболеет? А если там старшие? Ты сам в феврале говорил…
— Ну так ты ж уверена, что он мой, — перебил Алексей. — Вот и радуйся. Сама же хотела, чтобы я поверил.
Наталья посмотрела на него долго, как будто что-то прикидывала.
— Слушай, а ты случайно не надеешься, что он окажется не твой? Чтобы слово не держать?
Он открыл рот и закрыл. Отвернулся к стене. Так ничего и не ответил, и она больше не спрашивала.
Дальше потянулось обычное. Алексей работал мастером в управляющей компании, у него было три дома на Советской и вечно текущий стояк в седьмом подъезде, где жила пенсионерка, которая записывала его приход и уход в тетрадку. Наталья работала бухгалтером в строительной фирме, в конце квартала сидела до восьми. Максим учился. Вот это было неожиданно: он вдруг начал учиться по-настоящему. Алексей однажды вернулся в одиннадцатом часу и увидел, что у сына горит свет, а на столе раскрыт сборник по геометрии и тетрадь, исписанная до середины.
— Ты чего не спишь?
— Мне средний балл нужен, — не оборачиваясь, сказал Максим. — Четыре и пять минимум, там конкурс по аттестату. У меня по геометрии тройка выходит в четверти.
Алексей постоял в дверях и ушёл. На кухне налил себе воды, выпил и налил ещё.
Через неделю ему на телефон пришла фотография. Без подписи. Наталья в зеркале салона, в длинной шубе из тёмной норки, с капюшоном, руки в карманах. На бирке, которую она нарочно развернула к камере, было написано: 312 000. Следом прилетела вторая фотография, то же самое, только сбоку. Алексей сидел в подвале седьмого подъезда рядом с Васей-сантехником, который менял задвижку, и долго увеличивал бирку пальцами, будто от этого цифра могла стать меньше.
— Чего там? — спросил Вася.
— Шуба, — сказал Алексей.
— Зима ж кончилась.
— Ну вот.
На машину у них было отложено четыреста двадцать тысяч. Копили три года, чтобы поменять «Логан», у которого с осени стучало что-то в подвеске. Алексей посчитал в уме, что останется, убрал телефон и полез помогать Васе держать ключ.
В гараже Сергеич, узнав про тест, сначала заржал, потом перестал.
— Ты дурак, Лёха? Я ж пошутил. Ну красивый пацан, ну и чё. У меня вон дочка на тёщу похожа, я что, тёщу подозревать должен?
— Ты сказал «бирки перепутали».
— Я много чего говорю. Я вчера сказал, что Путин мне кум. — Сергеич вытер руки ветошью. — Ты Наташке-то что сказал?
— Что хочу знать правду.
— И чё, узнал?
— Жду.
Сергеич покачал головой и ничего больше не сказал, что для него было совсем уж необычно.
Результат пришёл на семнадцатый день, во вторник, в половине десятого вечера. Алексей сидел на кухне, Наталья гладила Максиму рубашку на гладильной доске, которую ставили между столом и холодильником, так что протиснуться к чайнику можно было только боком. Телефон дзынькнул. «Ваши результаты готовы. Войдите в личный кабинет».
Он вошёл. Там было много страниц. Первой шла таблица с какими-то локусами и цифрами, внизу жирным: «Вероятность отцовства: 99,9998 %. Биологическое отцовство подтверждено». Он перечитал эту строку раза четыре. Потом зачем-то пролистал дальше. Этнический состав Максима: восточноевропейский компонент — 58 %, финно-угорский — 11 %, Греция и Южные Балканы — 19 %, ещё что-то по мелочи. Он открыл свой. Восточноевропейский — 63 %, финно-угорский — 13 %, Греция и Южные Балканы — 17 %. Ниже: «Гаплогруппа Y-хромосомы: J2a. Встречается у жителей Греции, Анатолии, Кавказа». У обоих одна и та же. Отцовская линия, было написано мелким шрифтом, передаётся от отца к сыну без изменений.
Наталья выключила утюг и посмотрела на него.
— Ну?
Алексей встал. Положил телефон на стол экраном вверх, повернул к ней. Пошёл в спальню, достал с антресоли спортивную сумку, с которой когда-то ездил на рыбалку, и начал складывать: трусы, носки, две футболки, свитер, зарядку, бритву из ванной. Молча. Наталья стояла в дверях спальни с телефоном в руке и смотрела, как он это делает.
— Лёш, — сказала она наконец. — Там же написано, что твой.
— Я прочитал.
— Тогда куда ты?
Он застегнул сумку, накинул куртку и вышел. Лифт не стал ждать, пошёл пешком с шестого этажа.
Максим вышел из комнаты, когда хлопнула входная дверь.
— Это он чего?
— Ты его, — сказала Наталья и протянула ему телефон. — В смысле, он твой. То есть ты… Господи. Сам почитай.
Максим прочитал, быстро, пролистав таблицу, задержался на этнической части. Хмыкнул.
— Прикольно. Я, значит, в него грек.
— Ты куда-то собирался? — спросила Наталья, потому что сын уже снова смотрел в телефон, и не в этот, а в свой.
— Никуда. Я в колледж сейчас напишу, что у меня согласие родителей будет. Там анкету надо предварительную.
— Макс, сейчас одиннадцатый час.
— Анкете всё равно.
Алексей ночевал в гараже. Там стоял старый диван, который они вывезли с дачи тестя, и масляный обогреватель. Сергеич пришёл утром в восемь, увидел сумку, увидел Алексея, сидящего на диване в куртке, и поставил на верстак термос.
— Ну?
— Мой.
— Так а чего ты тут?
Алексей долго не отвечал. Налил себе из термоса крышку чая, горячего, сладкого до противности, как Сергеич всегда делал.
— Я не знаю, как им в глаза смотреть, — сказал он. — Четырнадцать лет, Сергеич. Он в первом классе был, я уже про почтальона шутил.
Днём он позвонил матери в Кашин. Мать была глуховата, по телефону говорила громко, как будто кричала с другого берега.
— Ма, а у нас в роду греки были?
— Чего?
— Греки! Греки в роду были?
— Ну а как же, — удивилась мать. — Кирьяковы-то. Прадед твой, отцов дед, с Кубани, они там греками жили, в станице. Их в сорок девятом всех вывезли куда-то в Казахстан, а он до того уже сюда перебрался, на завод. Отец тебе разве не рассказывал?
— Нет.
— Рассказывал. Ты не слушал просто. Он ещё карточку показывал, где дед в кепке, чёрный, как цыган. Она у меня в альбоме. А что?
— Да ничего. Тест тут сделали.
— Какой тест?
— Неважно, ма. Потом расскажу.
Он положил трубку и сидел, глядя на банку с гвоздями. Фамилия у него была Кирьяков. Сорок три года он её носил, в армии его звали Кирей, и ни разу он не подумал, откуда она.
Сергеич, когда узнал, долго смеялся, потом сказал:
— Так ты сам грек, Лёха. Порода-то твоя. Я ж говорил — порода чувствуется. — Потом посмотрел на его лицо и добавил уже тише: — Иди домой.
На третий день Алексей пошёл. По дороге зашёл в тот самый салон. Продавщица узнала шубу по фотографии, принесла её в чехле, спросила размер, он не знал. Позвонил Наталье. Она взяла трубку не сразу.
— Какой у тебя размер?
Пауза.
— Ты где?
— В «Снежной королеве». Или как там. Где ты мерила.
— Сорок восьмой, — сказала она. — Лёш, тебе не обязательно…
— Обязательно, — сказал он. — Заметано было.
Он перевёл деньги с накопительного счёта на карту и заплатил. Осталось сто восемь тысяч. Продавщица упаковала шубу в огромный фирменный пакет с ручками, и через весь город он ехал в автобусе, держа этот пакет на коленях, как торт.
Дома Наталья забрала пакет, унесла в спальню. Он слышал, как она вынимает шубу, шуршит чехлом, открывает шкаф. Потом вышла, и лицо у неё было непонятное.
— Суп будешь? — спросила она.
— Буду.
Ели молча. Максима не было, ушёл к репетитору по геометрии, которого сам себе нашёл и оплачивал из денег, что копил на наушники.
— Я тебя три дня ненавидела, — сказала Наталья, когда он доел. — Вот правда. Не за тест даже. За то, что ты ушёл и ничего не сказал. Я же не знала, что ты там себе надумал. Может, ты решил, что лаборатория ошиблась. Может, вообще к бабе какой-то.
— Я в гараже был.
— Я знаю. Сергеич Ирке сказал, Ирка мне.
— А чего тогда…
— А того, что я знала это только со второго дня.
Он кивнул. Потом сказал то, что готовил в гараже, но вышло совсем не так, как готовил:
— Наташ. Может, с Питером подождём? Ну, до одиннадцатого. Пусть подрастёт. Два года, это же ерунда. Ты же сама против была.
Наталья поставила его тарелку в раковину и повернулась.
— Была, — сказала она. — И сейчас против. Я, если хочешь знать, ночами не сплю от этого Питера. Только ты это ему сам скажи. Что руку ему жал, а теперь передумал. Что маме шубу за триста тысяч купил, потому что слово дал, а ему — извини, сынок, погорячился.
— Это разное.
— Для него — одно и то же. — Она вытерла руки. — Знаешь, Лёш, ты в этом доме одно слово уже сказал, за которое мне стыдно. Второго не надо.
Максиму он так ничего и не сказал. Вечером сын пришёл, бросил рюкзак в прихожей, прошёл на кухню, открыл холодильник, увидел отца и остановился.
— Привет, — сказал Алексей.
— Привет.
— Как геометрия?
— Нормально. Контрольную на четыре написал.
— Ну вот.
Максим достал кастрюлю, поставил на плиту, включил газ. Постоял спиной.
— Ты это… Бабушку спрашивал? Про греков?
— Спрашивал. Прадед мой. Кирьяков. С Кубани.
— Я так и понял. — Максим помешал суп. — Я в интернете посмотрел, там фамилия от Кириакос. Это «господний», что ли, по-гречески.
— Серьёзно?
— Ну так написано.
Алексей хотел что-то сказать, пошутить, что, выходит, он теперь господний, но почувствовал, что шутка сейчас будет лишней, и промолчал. Максим налил суп в тарелку и понёс к себе в комнату, хотя обычно ел на кухне.
До лета они разговаривали мало, но как-то по-другому, чем раньше. Раньше Алексей говорил много, а Максим молчал. Теперь оба больше молчали, и это молчание не было враждебным, просто ни один из них не знал, с чего начать. Алексей сходил к классной руководительнице, узнать про справки для колледжа. Классная, молодая, в кроссовках, удивилась, что пришёл отец, а не мать. Алексей взял у неё список и неделю бегал по поликлиникам за медкомиссией: для морского колледжа нужна была справка по форме, с окулистом, лором и психиатром. В кабинете у окулиста Максим прочитал нижнюю строчку таблицы, и Алексей, сидевший на стуле у двери, прищурился и понял, что сам видит только до третьей снизу.
ОГЭ Максим сдал на четыре по математике и пять по русскому, по географии и информатике тоже пять. Средний балл аттестата вышел четыре и шесть десятых. Геометрию за год он вытянул на четвёрку, и Алексей, когда увидел ведомость, долго смотрел на эту четвёрку, будто она что-то значила лично для него.
Документы подавали через госуслуги, потом нужно было везти оригинал. Двадцатого июля вывесили списки, Максим был в них на сорок третьем месте из шестидесяти бюджетных. Наталья, узнав, ушла на балкон и там долго перебирала прищепки в пакете. Алексей вышел к ней, постоял.
— Может, всё-таки не надо было, — сказала она.
— Надо было, — сказал он. — Ну то есть… поздно уже.
В конце августа Алексей повёз сына в Питер на «Логане». Наталья ехать отказалась, сказала, что разревётся при коменданте и опозорит ребёнка, лучше приедет в октябре на выходные. Попрощалась у подъезда, долго держала Максима за плечи, потом сунула ему пакет с пирожками и ушла, не оборачиваясь.
Выехали в шесть утра. На трассе Максим сначала спал, потом проснулся, стал смотреть в окно. Подвеска стучала на каждой кочке. Под Новгородом остановились на заправке, взяли по хот-догу. Сидели в машине с открытыми дверями.
— Пап, — сказал Максим. — А ты правда думал, что я не твой?
Алексей жевал долго.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Я не думал, что не твой. Я думал… Ну, что я какой-то не такой. Для тебя. Ты вон какой. А я вон какой.
— И что, тест тебе это исправил?
— Нет.
— Ну вот.
Больше Максим ничего не спросил. Доел хот-дог, вытер пальцы салфеткой, аккуратно, по одному, и Алексей вдруг узнал этот жест: так вытирала руки Наталья.
Общежитие было на Васильевском, девятиэтажное, с вахтой и турникетом. Комендант, полная женщина в очках, проверила документы, выдала ключ от комнаты на пятом этаже и бельё в клеёнчатом мешке. В комнате стояли три кровати, одна уже занята: сосед, рыжий парень из Мурманска, приехал вчера. Он протянул Алексею руку и сказал: «Денис». Максим бросил сумку на кровать у окна.
Алексей помог застелить постель, хотя его не просили. Проверил, закрывается ли окно. Посмотрел, работает ли розетка. Достал из кармана карту, которую оформил на прошлой неделе, детскую, привязанную к своему счёту.
— Тут пятнадцать тысяч. Каждый месяц буду кидать. Если что — звони. Не мамке, мне. Мамке не надо, она нервничать будет.
— Ладно.
— И это. Если кто полезет, старшие там или кто…
— Пап. Разберусь.
Они вышли на лестницу. Алексей постоял, не зная, как попрощаться. Потом неуклюже обнял сына одной рукой за плечо, похлопал по спине. Максим не отстранился.
— Езжай, — сказал он. — Тебе восемь часов ещё.
Обратно Алексей ехал ночью. Под Тверью позвонил Сергеич, спросил, как доехали, как пацан, как общага.
— Нормально, — сказал Алексей. — Устроился.
— Ну и хорошо. Грек твой не пропадёт, — хохотнул Сергеич. — Там, может, греческих девок найдёт, они ж…
— Сергеич, — сказал Алексей. — Хватит.
— Да я ж шучу.
— Я знаю, что шутишь. Хватит.
Сергеич помолчал в трубку, потом сказал «ну давай» и отключился. Алексей включил поворотник, перестроился в правый ряд за фурой и поехал дальше, не обгоняя, потому что подвеску надо было наконец делать, а денег на новую машину теперь не было.
