В субботу Екатерина снова сидела у могилы мужа. Максима не было уже год: он разбился, когда на квадроцикле полез на старый мост и ушёл под воду вместе с машиной. С тех пор Катя почти жила между работой, пустой квартирой и кладбищем.
Она поправила венок и тихо сказала:
— Ну зачем ты купил этот проклятый квадроцикл, Максим?..
В одну из таких поездок к могиле ей помогла разговорчивая старушка. Они вместе убрали упавшую ветку с соседней ограды, и бабушка вдруг спросила:
— Детей-то у вас не было?
— Не было. Не успели, — ответила Катя.
Старушка помолчала и неожиданно сказала:
— Тогда тебе не на кладбище ходить надо, а в детдом. Ребёнка возьми. Такие дети по ласке голодные, а тебе жить дальше надо.
Эти слова застряли у Екатерины в голове. Через несколько дней к ней на приём пришла пациентка с изуродованным после травмы лицом. Во время разговора выяснилось, что женщину зовут Наталья и она работает директором детского дома.
Екатерина призналась, что думает о приёмном ребёнке. Наталья сразу предложила приехать и посмотреть детей.
Когда через некоторое время Катя вошла в детдом, она уже мысленно возвращалась к двум сестрёнкам-близняшкам, о которых Наталья рассказывала заранее. Но та сразу сказала:
— Их уже забрали.
У Екатерины всё внутри оборвалось.
Тогда Наталья после паузы произнесла:
— Пойдёмте. Я покажу вам одного ребёнка. Но вы сами всё поймёте.
Она провела Екатерину на третий этаж, открыла дверь в крошечную полутёмную комнату и раздвинула шторы.
Посреди комнаты стояла всего одна кроватка.
Екатерина подошла ближе, заглянула внутрь — и в ту же секунду резко отшатнулась, потому что от увиденного у неё перехватило дыхание....
В кроватке лежал мальчик. Половина лица у него была не лицом, а тёмной, багрово-синей, бугристой массой: она начиналась над бровью, наплывала на висок, растекалась по щеке и оттягивала угол рта вниз. Левого глаза не было видно совсем — его закрыла эта опухоль, тяжёлая, как мокрая тряпка.
Но отшатнулась Катя не от этого. То есть сначала от этого, а через секунду — от другого.
Мальчик не заплакал. Не отвернулся от света, который Наталья только что впустила в комнату. Не посмотрел на чужую женщину, которая наклонилась над самой его кроваткой. Он лежал на спине, вытянув руки по бокам, и разглядывал потолок так, будто там было что-то важное и давно знакомое.
— Тимофей, — сказала Наталья. — Два года три месяца.
— Он спит?
— Он не спит.
Катя выпрямилась. Ей хотелось выйти в коридор, но выйти сразу было неприлично, и она стояла.
— Отказ в роддоме, — говорила Наталья ровно, как читают акт. — Мать написала на второй день. У него тогда было пятнышко на брови с копейку. Гемангиома. Их лечат с первого месяца, таблетками, и половина рассасывается. Ему начинали. Потом врач ушёл, потом карантин, потом нас объединяли с другим учреждением, потом было не до него.
— Как это — не до него?
Наталья повернула к ней своё лицо. Правая сторона у неё была стянута рубцами после аварии, глаз чуть тянуло вниз, и она никогда не поворачивалась к людям в профиль, только целиком, как сейчас.
— Вот так. Не до него.
Мальчик пошевелил пальцами. Больше ничего.
— Почему он молчит? — спросила Катя. — Дети в этом возрасте орут.
— Потому что бесполезно, — сказала Наталья. — Он проверял. Год проверял и перестал.
Она подошла, поправила ему одеяло — он не отреагировал на руку у своего лица.
— В июне была комиссия. Написали, что у него отставание и что ему нужно специализированное учреждение. Осенью его переведут в интернат. Там он будет лежать в такой же кроватке, только их в комнате будет восемь, и никто не станет раздвигать шторы.
— Его лечить надо, а не переводить.
— Да, — согласилась Наталья. — Надо.
Катя пробыла в комнате ещё минуты три. Потом всё-таки вышла, спустилась по лестнице, кивнула на вахте, села в машину и просидела в ней двадцать минут, не заводя двигатель. Домой она ехала долго, а вечером не смогла есть и легла в одежде. Ночью она встала, открыла на телефоне поиск и до четырёх утра смотрела фотографии чужих детей с такими же лицами — до операции и после. После было по-разному.
Три недели она не звонила. На работе принимала своих больных после травм и операций, объясняла, как разрабатывать плечо, писала назначения. Один раз в кабинете подумала: «Осенью». И потом всю смену это «осенью» стояло у неё в голове, как таймер.
Она приехала в детдом в конце июля с двумя пакетами конфет для младшей группы. Наталья вышла к ней в холл и конфеты приняла, но смотрела без всякой теплоты.
— Вы посмотреть приехали или приехали? — спросила она.
— Я не знаю.
— Тогда лучше уезжайте.
— Дайте я к нему поднимусь, — сказала Катя. — Один раз.
— Он вас не помнит.
— Я помню.
Наталья постояла, потом достала из кармана ключ.
В тот день Катя просто сидела рядом с кроваткой на низком стульчике. Она пробовала говорить с ним — получалось глупо, вслух, в пустоту: про погоду, про то, что во дворе сушат бельё. Через полчаса она осторожно положила палец ему в ладонь, и мальчик сжал его — не как ласку, а как хватают всё, что попало в руку. И не отпускал минут пять. У Кати затекла рука, и она сидела с затёкшей рукой, потому что вытащить палец было нельзя.
Дальше пошли бумаги. Школа приёмных родителей — восемь недель, по вторникам и субботам, тесты, лекции про привязанность, взрослые люди за детскими столами. Справки от психиатра, от нарколога, от терапевта, флюорография, характеристика с работы, документы на квартиру, справка о доходах. Инспектор опеки Ольга Сергеевна дважды приезжала смотреть жильё, открывала шкафы, спрашивала, где будет спать ребёнок.
— Одна будете? — спросила она.
— Одна.
— Родня поможет?
— Не знаю, — честно сказала Катя.
О родне надо было ещё говорить. В августе, на день рождения Максима, Людмила Петровна, как всегда, приехала к ней с пирогом, и они сидели на кухне вдвоём, и на третьем куске Катя сказала:
— Люда Петровна, я оформляю опеку. Мальчик, два года.
Свекровь положила ложку.
— Какой мальчик?
— Из детского дома. У него с лицом проблема, сосудистая опухоль, это лечится.
— Лечится, — повторила свекровь. — Ты вообще себя слышишь? Тебе тридцать шесть. Ты найди нормального человека и роди своего, здорового. Год прошёл, тебе никто ничего не скажет.
— Я не хочу искать.
— А чужого больного хочешь. — Людмила Петровна встала и стала собирать чашки, хотя чай не был выпит. — Это у тебя горе такое, Катя. Это не любовь никакая, это ты Максима хоронишь до сих пор. Полечись сначала, ты же врач.
— Я не Максима хороню.
— Ты его в его квартиру приведёшь? В ту комнату, где он спал?
— Это моя квартира.
Свекровь поставила чашки в раковину и вытерла руки о полотенце — очень тщательно, каждый палец.
— Ну и живи, — сказала она. — Только потом ко мне не приходи плакать.
Тимофея Катя привезла домой девятого октября. Он всю дорогу сидел в автокресле молча, вцепившись в ремень, и на новую квартиру никак не отозвался: она внесла его, поставила на пол в прихожей, и он остался стоять там, где поставили, в куртке и в шапке, и стоял, пока она не сняла с него всё это сама.
Потом началось то, к чему ни одна лекция по вторникам не готовит.
Он не плакал. Он ел так, что было страшно смотреть: заглатывал, не жуя, и всё время держал левую руку на тарелке, будто её отберут. Хлеб он прятал. Катя находила куски под подушкой, за диваном, в кармане пижамы, в носке. Она их выбрасывала, а через день находила новые. Спать он в кровати не мог: перебирался ночью на пол, к стене, ложился на бок и качался, пока не уснёт. Когда она подходила близко, он не отшатывался — он замирал.
На четвёртый день Катя позвонила Наталье.
— Хлеб не убирайте, — сказала Наталья. — Положите ему в кроватку сушку и оставьте. И утром положите. И через месяц он перестанет прятать, потому что запас у него будет.
— А если крошки?
— Ну, крошки, — сказала Наталья. — Господи, Катя, крошки.
По голове его гладить было нельзя — он от этого каменел. Зато он позволял держать себя за ступни, когда Катя натягивала носки, и один раз в конце октября сам подошёл и прислонился к её ноге, стоя. Постоял и ушёл.
На площадке во дворе они появились через неделю. Тимофей не играл, он садился в песочницу и пересыпал песок из ладони в ладонь, а Катя сидела рядом на бортике. Девочка лет пяти подошла и спросила прямо:
— А почему у него такое лицо?
— У него внутри лишний сосуд, он вырос, — сказала Катя. — Ему сделают операцию, и станет меньше.
— А болит?
— Немножко.
Девочка кивнула и полезла в песок к Тимофею, но её мать быстро подошла и увела за руку, а метрах в десяти сказала, не понижая голоса:
— Я тебе сколько раз говорила не подходить.
Катя ничего не ответила. Она просидела на площадке до конца, до пяти, из принципа, а потом две недели ходила с Тимофеем в другой двор, за гаражи, где качели были ржавые, зато никого.
В ноябре они поехали в Москву на консультацию. Врач смотрел долго, вертел мальчика к свету, что-то мерил на снимках и говорил больше в компьютер, чем ей.
— Таблетки уже бессмысленны, возраст ушёл. Тут этапно: сначала уменьшить объём, потом лазер, потом пластика. Три вмешательства минимум, между ними по два-три месяца.
— Глаз?
— Глаз я вам не обещаю. Он два года был закрыт, зрение там, скорее всего, не разработалось. Открыть надо всё равно — и чтобы веко потом не рубцевалось, и чтобы лицо росло симметрично.
— Квота?
— На квоту документы соберём, но очередь до апреля-мая. Хотите раньше — первый этап платно.
Первый этап стоил двести восемьдесят тысяч. Плюс дорога, плюс жильё в Москве на две недели, плюс анализы.
У Кати было сорок тысяч на карте и гараж в конце улицы, где всё ещё стояли стеллажи Максима с его ключами, компрессором, зимней резиной и коробкой запчастей к квадроциклу, которых он так и не поставил. Гараж был оформлен на неё по наследству. Она продала его в декабре за четыреста пятьдесят, вместе со стеллажами и коробкой; покупатель, парень с автосервиса, помог вынести только фотографию, приклеенную скотчем к внутренней стороне двери, — Максим на рыбалке, в оранжевой шапке.
Людмила Петровна узнала на второй день, от соседа. Она приехала без звонка и позвонила в дверь так, что Тимофей ушёл под стол.
— Ты продала гараж.
— Продала.
— Там инструмент. Он его десять лет собирал.
— Мне нужны деньги на операцию.
Свекровь стояла в дверях в пальто и в сапогах, снег с них таял на коврике.
— Ты его вещами платишь за чужого ребёнка. Ты это понимаешь?
— Ему они не нужны, Люда Петровна.
— Не смей. — Она повысила голос. — Ты бы у меня спросила. Я бы, может, дала. Я бы посмотрела на него сначала, а ты мне его даже не показала!
— Вы сказали «не приходи плакать».
— Я сказала! А ты меня послушала! Первый раз в жизни! — Свекровь вдруг замолчала и заглянула ей за плечо, в комнату, где из-под стола торчала пятка в носке. Смотрела секунды три. — Господи, — сказала она уже тише. — Ну и лицо. И ты это на себя взяла.
— Хотите чай?
— Не хочу я чай.
Она ушла. Пальто у неё осталось нерасстёгнутым.
Перед самым Новым годом Катя сорвалась. Она отработала две смены подряд, потому что взяла подработку в частном центре — надо было отдавать долг, взятый под первый этап поверх гаража, — приехала в девять вечера и нашла на полу свою папку: заявление на квоту, выписки, копии, всё то, что она собирала два месяца по кабинетам, было разорвано и рассыпано, а Тимофей сидел в этом и рвал дальше, потому что бумага хорошо хрустела.
— Что ты сделал?! — Катя схватила его за руку выше локтя и рванула на себя. — Ты что сделал, а?! Ты понимаешь, что это?!
Он не заплакал. Он даже не попытался вырваться. Он обмяк, как тряпка, и повернул к ней целую половину лица, и в глазу у него не было ни обиды, ни страха — просто ожидание, спокойное, как у человека, который знает порядок действий.
Катя отпустила. Села на пол среди бумаг. Тимофей уполз под стол и не вышел ни в тот вечер, ни утром. Он два дня не ел — не отказывался, а просто не подходил к столу, и сушку в кроватке не тронул.
Наталье она позвонила в полвторого ночи.
— Я его ударила. Не ударила, я его дёрнула. Сильно.
— Так, — сказала Наталья. Голос был сонный, но не удивлённый. — Извиняться словами не надо, он слов не знает. Садитесь на пол недалеко от стола и ешьте при нём. Молча. Хоть три дня.
— А если он не выйдет?
— Выйдет. Он голодный, а вы не страшная. Вы просто громкая один раз оказались. — Пауза. — Катя. Вы первая, кто мне про это позвонил. Обычно про это не звонят.
Он вышел на второй вечер, взял с её ладони кусок сыра, отошёл на два шага и съел, повернувшись к стене.
Операцию сделали в феврале. Две недели в Москве, съёмная однушка у метро, автобус до клиники. Первый этап убрал примерно треть объёма; лицо после него было забинтовано, потом отёк, потом жёлто-зелёные разводы. И вот тогда Тимофей закричал. Впервые за всё время он закричал, по-настоящему, в голос, от боли, и кричал каждый вечер, когда действие обезболивающего кончалось, и Катя, которая полгода ждала от него хоть звука, сидела на краю кровати и не знала, куда себя деть. Она держала его за ступни. Это было единственное, что он ей позволял.
В марте пришла Ольга Сергеевна с плановой проверкой, только пришла она с папкой, а не с ручкой, и села не в кресло, а на табурет у входа.
— Екатерина Андреевна, по вам два обращения.
— Что?
— Одно от соседки снизу — ночные крики, «ребёнок кричит регулярно, есть основания». Второе... — Она посмотрела в бумагу. — Второе от родственницы. Что вы после смерти мужа состоите на учёте и принимаете препараты, что вы в неадекватном состоянии взяли ребёнка и таскаете его по операциям.
Катя стояла у стены.
— Я не состою на учёте. Мне выписывали антидепрессанты два месяца, весной прошлого года, терапевт. Справку из психоневрологического я вам сдавала, у вас она в деле.
— В деле. Но обращение зарегистрировано, я обязана проверить и дать ответ. — Ольга Сергеевна вздохнула. — Мне нужны: выписки из клиники по операции, чтобы было видно, что это по показаниям, характеристика с работы, и хорошо бы от кого-то, кто вас с ним видит регулярно. Сад, поликлиника, кто угодно.
— От директора детского дома можно?
— Можно.
Соседке Катя ничего не сказала — она понимала про крики, крики действительно были. А к Людмиле Петровне поехала в тот же вечер.
Свекровь открыла в халате, с кухни пахло борщом. Она не стала спрашивать, зачем Катя пришла.
— Ну и правильно я написала, — сказала она, когда Катя договорила. — Пусть проверят. Если ты в порядке, тебе бояться нечего.
— Вы написали, что я неадекватная.
— Я написала, что ты не в себе. Ты не в себе, Катя. Ты продала гараж, ты в долгах, ты работаешь на две ставки, ты возишь его резать по частям — а он тебе кто? Ты знаешь, кто его мать? Может, она пьющая, может, ещё что, это же всё потом полезет.
— Он мне сын.
— Он тебе не сын! — Людмила Петровна хлопнула ладонью по стене. — У меня был один сын, и он лежит на Восточном! А ты его комнату отдала, и его гараж отдала, и фамилию теперь отдашь, да?
Катя молчала.
— Отдашь, — сказала свекровь.
— Я вас об одном попрошу. Больше никуда не пишите. Если его у меня заберут, его отдадут в интернат, а не вам.
— Мне и не надо.
— Я знаю, — сказала Катя и пошла к лифту.
Проверку закрыли в апреле. В ответе Ольги Сергеевны было написано «доводы обращений не подтвердились», и ещё что-то про удовлетворительные условия и добросовестное исполнение. Катя прочитала эту бумагу три раза и убрала в ту самую папку, склеенную скотчем.
Второй этап сделали по квоте в мае, третий — в конце июня, и после третьего левый глаз наконец открылся. Он не видел. Врач и не обещал, и всё равно Катя две недели ловила себя на том, что подносит к этому глазу игрушку, закрыв правый ладонью, и ждёт.
Плакать с настоящими слезами Тимофей начал в июле, и не от операции. Он полез на подлокотник дивана, свалился и стукнулся коленом об угол ящика для игрушек. Полсекунды была тишина — та самая, к которой Катя привыкла, — а потом он завыл, громко и оскорблённо, и, что важнее, не отвернулся к стене, а пополз к ней, вцепился в её штанину и требовал, чтобы его подняли. Катя подняла его и всё это время смеялась, а он плакал у неё в шею и не понимал, чего она ржёт.
В августе появились слова. Сначала «ка» — это была Катя. Потом «би» — машина. Потом «дя» — дядя-сосед с балкона. Логопед в поликлинике сказала, что для его истории это нормально и что к пяти годам догонит, если не бросать.
Заявление на усыновление она подала в сентябре. Заседание было короткое, в маленьком зале, без публики: судья, прокурор, представитель опеки. Ольга Сергеевна дала заключение. Судья листала дело, потом подняла голову.
— Отчество ребёнку какое присвоить?
— Максимович.
— Отец у вас в свидетельстве не указан, вы понимаете, что отчество присваивается по указанному вами имени?
— Понимаю. Максимович.
— Причина?
Катя подумала, как это сказать коротко.
— Мужа так звали. Он умер два года назад.
Судья ещё посмотрела на неё, потом сказала: «Записываем» — и продолжила по списку.
Фамилию и имя оставили: Тимофей. Менять имя Катя не стала, потому что он на него уже отзывался.
На улице после заседания было тепло и пыльно, у входа в суд курили двое в костюмах. Тимофей шёл сам, держась за её палец, в панамке, надвинутой почти на бровь, потому что шрам нельзя было на солнце.
Телефон зазвонил, когда они дошли до перехода. Людмила Петровна.
— Ну что там, — сказала свекровь без «здравствуй».
— Всё. Час назад.
Слышно было, как у неё на кухне идёт вода. Вода шла долго.
— И как записали.
— Тимофей Максимович. Фамилия наша.
Вода выключилась.
— У меня молоко на плите, — сказала Людмила Петровна. — Я потом наберу.
Она не набрала ни в тот день, ни на следующий. Катя убрала телефон в сумку.
У перехода стояла тётка с холодильником и продавала мороженое. Тимофей остановился, отпустил её палец, потянул руку в сторону холодильника и сказал:
— Дай.
Он никогда раньше не просил. Он брал, если давали, и прятал, если давали много, но не просил ни разу.
— Сейчас, — сказала Катя. — Сейчас, подожди.
Она долго возилась с кошельком, потому что руки не слушались, и купила два: ему в стаканчике и себе, хотя себе не хотела. Тимофей взял своё в обе ладони и не сунул под футболку, не понёс в сторону — сел на низкий парапет прямо там, у перехода, и стал есть на виду у всей улицы, поглядывая на неё, ест ли она тоже. Мороженое текло у него по кулаку. Катя вытерла ему пальцы салфеткой, потом ещё раз, потом бросила салфетку в урну, и они пошли к машине.
