Вчера я вынесла на помойку бельгийский ковер за тридцать восемь тысяч рублей. Въевшийся запах кошачьей мочи не взяла ни одна дорогая химчистка. Дочь торжественно вручила мне этот подарок на пятидесятипятилетие. А ровно через месяц переехала к новому состоятельному мужчине. — Мам, Владик страшный аллергик, — заявила Светочка, стоя в моем узком коридоре с единственным чемоданом. — Котики пока поживут у тебя. Это временно. — Света, у меня однушка, — я искренне опешила, глядя на пять пластиковых переносок. — Пять взрослых котов? Они лоток вообще не признают!
— Тебе сложно потерпеть ради моего счастья? — Светлана закатила глаза. — Они испортят весь ремонт. — Ой, какой там ремонт! — отмахнулась она. — Ты вечно дома сидишь, уберешь за ними. Дверь захлопнулась. Я осталась совершенно одна. С пятью животными, которые в первый же день методично изодрали плотные флизелиновые обои в прихожей. Прошла неделя. За ней потянулась вторая. Моя уютная квартира стремительно превращалась в зловонную клетку. Я перестала звать в гости соседок. Стирала тяжелое постельное белье каждый вечер. Животные мстили за долгое отсутствие хозяйки прямо на мою единственную перьевую подушку. Я не спала ночами и постоянно терла полы уксусом. В прошлую пятницу мое ангельское терпение лопнуло. Я взяла мобильный. Короткие гудки. Светка просто заблокировала мой номер. Я набрала с рабочего аппарата. — Да? — резко ответила дочь. — Когда ты заберешь животных? — тихо спросила я, машинально вытирая очередную липкую лужу под кухонным столом. — Ой, опять начинается! — рявкнула она в трубку. — Светка, я задыхаюсь в собственной квартире. — Мы с Владом улетаем в Сочи на три недели. Корми их нормально. И не звони мне больше, ты его страшно бесишь! Пик. Пик. Пик. Я медленно опустилась на старую табуретку. Посмотрела на окончательно убитый диван. Она сменила замки в своей комфортной жизни, а мне оставила ключи от своего личного мусора. Я достала с верхних антресолей объемные клетчатые сумки. Молча собрала туда все брошенные дочерью брендовые вещи. Кашемировое пальто, дорогие кожаные сумки, замшевые туфли. То, что «не влезло в чемодан» при переезде. Я сдала всё это богатство в элитную комиссионку на соседней улице. Выручила ровно сто сорок тысяч. На эти деньги я наняла профессиональную клининговую службу. Выбросила испорченную мебель. А потом вызвала специальное зоотакси. Пятерых котов я отвезла в хороший частный приют. Оплатила их полное содержание на полгода вперед. Поздно вечером экран телефона засветился. Сообщение с неизвестного номера. Ты не мать, а больное чудовище. Мои котики! Я тебя ненавижу, забудь мой номер. Я спокойно заварила крепкий черный чай.
В комнате пахло морозной свежестью и лимоном.
Телефон зазвонил снова, когда я домывала кружку.
— Марина Владимировна? Извините, что поздно. Это Оксана, «Кошкин дом», вы у нас сегодня котов оставляли.
— Оставляла, — я вытерла руки о халат. — Что-то не так?
— Рыжий ваш. Барон. Мы всех сразу на осмотр, у него в моче кровь. Врач говорит, похоже на мочекаменную. Ему сколько лет?
— Тринадцать.
— Кастрированный?
— Он один и кастрированный. Остальные нет.
Оксана помолчала.
— Ну вот вам и ответ, почему у вас в квартире был не дом, а туалет. Четверо некастрированных котов на пятидесяти квадратах.
— На тридцати двух, — сказала я.
— Тем более. Они не вредничали, они территорию делили. Барон, кстати, в лоток ходит идеально, у него шерсть только слиплась, видно, что мыли редко.
Я стояла у раковины и почему-то оправдывалась перед незнакомым человеком:
— Я его восемь лет кормила. Он у меня в квартире вырос.
— Я не обвиняю, — спокойно сказала Оксана. — Я вам про деньги звоню. УЗИ, анализы, катетер, если надо, — тысяч девять-десять. И четверых бы кастрировать, тогда через пару месяцев их можно будет пристраивать. Четыре с половиной за каждого.
Я посчитала в уме то, что осталось. Из ста сорока тысяч ушли клининг с озонированием, вывоз дивана и кресла, зоотакси и полгода содержания за пятерых. Оставалось пятнадцать с копейками.
— Девять я привезу завтра. Кастрацию давайте частями, с зарплаты.
— Приезжайте к одиннадцати, — сказала Оксана. — Только оденьтесь попроще, у нас там не Эрмитаж.
Приют оказался бывшим складом в промзоне за железной дорогой. Внутри было чисто, шумно и пахло хлоркой, поверх которой всё равно пробивался кошачий дух — тот самый, от которого я две недели просыпалась ночами. Меня передёрнуло уже в дверях.
Оксана — маленькая, стриженая, лет тридцати пяти, в мужской флиске — провела меня по коридору мимо клеток.
— Локи, Ричи и Тайсон в общем блоке, освоились, Тайсон уже за главного. Пельмень ваш орал двое суток, теперь спит. А Барон отдельно, он в общий не хочет.
Барон лежал в вольере на клетчатом пледе, вытянув лапы. Рыжий, с проседью на морде, огромный и обвисший. Он посмотрел на меня и не встал.
Светка принесла его на первом курсе, в рукаве пуховика, и клялась, что сама будет и кормить, и лоток мыть, и вообще «мам, ты его даже не заметишь». Восемь лет я его не замечала: покупала корм, возила на прививки, вычёсывала колтуны с задних лап, потому что сам он до них уже не доставал. Потом Светка сняла квартиру на Чкалова, забрала его, а через год завела ещё четверых, потому что «одному скучно».
— Он вас узнал, — сказала Оксана.
— Он просто лежит.
— Он лежит и на вас смотрит. На меня он не смотрит.
Я отдала девять тысяч наличными, расписалась в двух бумагах и уехала.
Всю следующую неделю я жила как человек. Купила подушку за две тысячи четыреста, легла в девять вечера и проспала до семи, не вставая. Начала снова ставить чайник на плиту, а не в микроволновку греть воду в кружке, потому что раньше боялась оставить что-то открытым. Вышла с Люськой, соседкой по регистратуре, в кино на дневной сеанс. Люся всю дорогу говорила про своего зятя, а я вдруг поймала себя на том, что мне не стыдно позвать её к себе.
Правда, звать было особо некуда. Прихожая стояла с ободранными стенами: клининг снял то, что висело клочьями, остальное я содрала сама, шпателем, за один вечер. Под флизелином обнаружилась газета девяносто восьмого года. Обои стоили денег, которых у меня больше не было, и я решила, что до Нового года поживу так.
В подъезде меня подкараулила Тамара Ивановна с пятого.
— Мариночка, а диван-то чего вынесла? Хороший же был диван.
— Он мочой пропитался, Тамара Ивановна.
— Ой, ну постирала бы чехлы, — она вздохнула с удовольствием. — Я Светочке фотографии скинула. Как грузчики выносят. Ну а что, ребёнок должен знать, что в родительском доме делается.
Значит, вот откуда среди ночи прилетело «ты не мать, а больное чудовище». Я даже не разозлилась. Тамара Ивановна тридцать лет живёт этажами выше и тридцать лет считает себя службой оповещения.
На десятый день мне позвонили с незнакомого городского.
— Марина Владимировна? Участковый, Роман Игоревич. Тут на вас заявление поступило. Через интернет-приёмную. Кража имущества на четыреста тысяч рублей. Заявитель — Астахова Светлана Игоревна, ваша дочь?
Я села на стул в коридоре поликлиники, прямо между кулером и стендом с диспансеризацией.
— Дочь.
— Она пишет, что вы без разрешения продали её вещи. Вы продавали?
— Продавала. В комиссионный на Кирова. Договор на моё имя, паспорт мой, деньги переводом.
— Чеки есть?
— Есть. И на то, куда я их потратила, тоже есть.
Он помолчал, потом сказал устало:
— Марина Владимировна, вы приезжайте, объяснение напишете. Скажу вам сразу, как есть: тут состава не будет. Вещи в вашей квартире хранились, вы прописаны, замки не ломали, доказать принадлежность и стоимость она не сможет. Это гражданский спор, пусть в суд идёт. Но объяснение отобрать я обязан.
Я написала объяснение на двух листах, приложила копию договора комиссии и чек из приюта. Участковый читал чек дольше, чем всё остальное.
— Девяносто шесть тысяч за котов, — сказал он. — Это вы серьёзно.
— Их пятеро.
— Понял, — сказал он. И ничего больше не спросил.
А через два дня в почтовом ящике лежал конверт на имя Астаховой Светланы Игоревны. Не заказное, простое письмо от какого-то юридического бюро. Я вертела его в руках минуты три, а потом сделала то, чего нормальные люди не делают: вскрыла над паром, как в кино, и даже не потому, что хотела скрыть, а потому что руки тряслись.
Досудебная претензия. Астаховой С. И. предлагалось в десятидневный срок возместить Кузнецовой Галине Петровне ущерб, причинённый арендованному жилому помещению, — семьдесят восемь тысяч четыреста рублей: замена ламината в двух комнатах, замена межкомнатной двери, санитарная обработка. Плюс задолженность по арендной плате за август.
Съехала со съёмной она, судя по акту, двадцать девятого августа. Ко мне с чемоданом и переносками приехала девятого сентября.
Я сидела на табуретке в чистой пустой комнате и считала эти одиннадцать дней. Где она их прожила, у Влада? У подруги? В машине?
Позвонить я не могла. Мой номер был по-прежнему в блоке.
Светка приехала на двенадцатый день своих трёхнедельных Сочи. Я как раз пришла с работы и стояла в тапках, когда в дверь позвонили — не деликатно, а длинно, как звонят к себе домой.
Она была загорелая, в белой куртке, с новым каре.
— Ну здравствуй, — сказала она и вошла.
Прошла в комнату и остановилась. Голые стены в прихожей, пустое место вместо дивана, один шкаф, кровать, стол, два стула.
— Ты что, вообще всё выкинула?
— Всё, что нельзя было отмыть.
— Ковёр тоже?
— Ковёр в первую очередь.
Она развернулась ко мне, и лицо у неё стало детское от обиды.
— Мам, я за него ещё восемь платежей вношу! По три тысячи двести! Ты понимаешь, что я до июля буду платить за то, что лежит на помойке?
— Света, он был мокрый насквозь. Химчистка отказалась второй раз брать.
— Надо было мне отдать!
— Куда? Владу под ноги? У него же аллергия.
Она бросила куртку на стул.
— Не начинай. Ты мои вещи продала. Пальто, сумки, всё продала. Это, между прочим, статья.
— Знаю. Мне участковый читал.
— И что тебе сказал участковый?
— Что состава нет и чтобы ты шла в суд.
Она села на стул и вдруг заплакала — быстро, зло, размазывая тушь тыльной стороной ладони.
— У меня на пальто покупательница была. Сто тридцать давали. Я к ней в октябре собиралась, я всё рассчитала, ты понимаешь? Мне надо семьдесят восемь отдать Кузнецовой, иначе она в суд подаст, и мне приставы зарплату арестуют. А ты сдала всё скопом за копейки. Сколько тебе дали, тысяч сорок?
— Сто сорок.
Она замерла.
— Сколько?
— Сто сорок тысяч. Комиссионка на Кирова. Хочешь, покажу договор, у меня всё лежит.
— И где деньги? — она вытерла лицо и стала совершенно спокойной, как будто внутри щёлкнул тумблер. — Мам. Где сто сорок тысяч?
Я достала из ящика стола файл с бумагами и выложила на стол, как карты. Клининг с озонированием — двадцать одна тысяча. Вывоз мебели — четыре. Зоотакси — три пятьсот. Приют, пятеро котов, шесть месяцев вперёд — девяносто шесть. УЗИ и анализы Барону — девять.
Она читала долго. Потом подняла голову.
— Ты потратила мои деньги на моих котов.
— Я потратила деньги на то, чтобы твои коты не умерли под забором, а я не сошла с ума.
— Мам, ты хоть слышишь себя? Ты могла отдать их знакомым, бесплатно! Ты могла подождать три недели! Я бы приехала и всё решила!
— Как? — спросила я. — Ты бы приехала и куда их дела? В квартиру на Чкалова, из которой тебя выселили двадцать девятого августа?
Тишина в комнате стала другая, плотная.
— Ты в моей почте копалась.
— Тебе претензия пришла на мой адрес. Ты здесь прописана, Света. Мне что, надо было по конверту угадать, что там открытка?
Она смотрела в стол.
— Аллергия у Влада настоящая, — сказала она наконец, тихо. — Это я не врала. Только он бы и без аллергии пятерых котов не пустил. Он и меня-то пустил с испытательным сроком.
— Почему ты не сказала, что тебя выгнали?
— И что бы ты сделала? — она усмехнулась. — Пожалела бы. Ты бы села вот так вот, руки сложила и сказала: «Светочка, ну я же говорила». Ты всю жизнь так говоришь.
— Я тебе одиннадцать дней не могла дозвониться, чтобы спросить, когда ты котов заберёшь. Одиннадцать дней, Света. Ты меня заблокировала.
— Потому что ты каждый раз ныла!
— Я не ныла. Я мыла полы уксусом в двенадцать ночи, а потом шла в регистратуру к восьми.
Она встала, прошлась по комнате, остановилась у окна.
— Ладно, — сказала она деловым голосом. — Проехали. Приют этот твой — там же оплачено на полгода?
— На полгода.
— То есть если я котов заберу сейчас, они деньги вернут. За неиспользованные месяцы. Восемьдесят с чем-то получается.
Я даже не сразу поняла, что она говорит серьёзно.
— И куда ты их заберёшь?
— Куда-нибудь. Раздам через объявление, люди берут котов, их с руками отрывают. Мам, мне семьдесят восемь тысяч надо. У меня суд на носу.
— Тайсону четыре года, он некастрированный и метит. Его никто не «оторвёт с руками».
— Значит, в другой приют отдам. Тебе-то что? Ты же от них избавилась.
— Я их не выбрасывала. Я за них заплатила.
— Вот и я говорю: заплатила. Значит, деньги мои по факту. Верни хотя бы то, что не потрачено.
Внизу, под окнами, коротко бибикнула машина. Она глянула вниз и махнула рукой.
— Влад ждёт?
— Ждёт.
— Что же не поднялся?
— А зачем ему подниматься, — сказала Светка, надевая куртку. — Тут же смотреть не на что.
Дверь она за собой закрыла аккуратно. В первый раз за много лет — аккуратно.
Оксана позвонила в четверг, в половине двенадцатого. Я как раз выдавала талоны к неврологу, и очередь смотрела на меня как на предательницу, пока я говорила «минуточку».
— Марина Владимировна, тут ваша дочь. С паспортом. Требует котов и возврат денег. Кричит на весь блок, у меня коты по клеткам попрятались.
— Вы им отдали?
— Никого я не отдавала. Договор с вами, деньги от вас, возврат только вам. Я ей это третий раз объясняю, а она мне про материнское сердце. Вы можете приехать?
Я отпросилась у заведующей на два часа, взяла такси и доехала за сорок минут, стоя в пробке у переезда и глядя, как медленно ползут цистерны.
Светка сидела в предбаннике приюта на стуле для посетителей, вытянув ноги. Влад на этот раз тоже был — я узнала его по машине с работающим двигателем у ворот, лица толком не разглядела. Он остался в машине.
— Наконец-то, — сказала Светка. — Скажи ей, что коты мои.
Оксана стояла в дверях с планшеткой и молчала.
— Пойдём, — сказала я дочери.
Мы прошли в общий блок. Локи и Ричи спали в одной корзине, серым комком. Тайсон сидел на верхней полке и смотрел вниз, как надзиратель. Пельмень подошёл к решётке и потёрся мордой о прутья.
— Вот они, — сказала я. — Все живые. Кастрация в понедельник, я доплачиваю частями. Хочешь — забирай. Прямо сейчас, всех четверых, вот тебе Оксана даст картонные переноски.
— Мне не коты нужны, мам, — сказала Светка сквозь зубы. — Мне деньги нужны.
— Денег не будет.
— Их же вернут, если я их заберу!
— Их вернут мне, — сказала я. — И я их сразу внесу обратно. За следующие полгода.
Она смотрела на меня, и я видела, как она перебирает варианты — те же самые, что перебирала всю жизнь: обидеться, заплакать, ударить словом, пообещать. Она выбрала последнее.
— Мам. Семьдесят восемь тысяч. Я тебе отдам. Клянусь, до Нового года отдам, у Влада бизнес, он мне поможет, я просто не могу его сейчас просить, мы всего два месяца вместе...
— У меня нет семидесяти восьми тысяч, Света. У меня в прихожей стены голые.
— Ты можешь взять кредит! Тебе дадут, ты работающая!
— Я на себя кредит на твой долг брать не буду.
Она замолчала. Потом сказала — негромко, почти спокойно, и это было хуже крика:
— Ты сдала мою жизнь в приют, а сама теперь спишь.
— Сплю, — согласилась я. — Первый раз за месяц.
Она ушла. Хлопнула калитка, машина отъехала не сразу — минут пять они там что-то выясняли, я слышала повышенные голоса через стену.
Оксана поставила передо мной пластиковый стакан с чаем.
— Барона забирайте, — сказала она. — У нас ему плохо. Диета, уколы курсом, ему рядом человек нужен. Он ваш вообще, я по нему вижу.
— У меня ремонта нет.
— У вас квартира есть. Ему тринадцать лет, ему обои не нужны.
Я везла его домой на такси, в чужой переноске, и он всю дорогу молчал, только один раз тяжело вздохнул, как вздыхают старики в очереди.
Дома он вылез, обошёл комнату по стенке, обнюхал место, где раньше стоял диван, и лёг у батареи на голый тёплый пол. Лоток я поставила в ванную. Он сходил туда через час, аккуратно, и потом долго закапывал.
Вечером пришло сообщение. С обычного Светкиного номера — значит, разблокировала.
«Кузнецова подала в суд. Заседание 14-го. Ты довольна?»
Я набрала «нет», стёрла, набрала «приезжай, поговорим про рассрочку», стёрла и это. В итоге написала: «Позвони, когда придёт повестка. Приду с тобой».
Ответа не было ни в тот вечер, ни на следующий день. Номер её я не заблокировала. Барон к ночи перебрался с пола на кровать, в ноги, и уснул там так основательно, будто последние четыре года ему просто снились.
