Павел Григорьевич засмотрелся на двух девушек, устроившихся на пляжном коврике как раз напротив его. Обзор был шикарный, пока жена не загородила всю «картину» своей широкой спиной. Павел Григорьевич сморщился от досады, словно ему дали попробовать кислый лимон.
Жена Надежда Ивановна повернулась к мужу: - Ну, что домой пойдем?
- Чего дома делать? Рано еще, – недовольно ответил вопросом на вопрос Павел Григорьевич.
- Ну, ты как знаешь, а я пойду, и так на солнце долго сидим. Ужин как раз приготовлю.
Надежда неторопливо собрала свои вещи, накинула на себя синий сарафан с ромашками, водрузила на голову широкополую шляпу и, покачивая богатыми бёдрами, пошла к выходу, отделявшего территорию пляжа. Павел Григорьевич остался без жены и снова сел, удобно устроившись.
Девушки тем временем намазали друг другу спины защитным кремом, достали газировку, попробовали открыть - не получилось. Павел услужливо предложил: - Девушки, вам помочь?
Девчонки обернулись, смущенно хихикнули и, кивнув, согласились принять помощь. Павел Григорьевич постарался подняться по-молодецки, вложив всю нерастраченную силу, втянул живот, насколько это было возможно, ступил два шага к девушкам и легким усилием открыл газированный напиток. Подруги жеманно ответили: «Спасибо».
Павел Григорьевич не спешил отходить, завел разговор о погоде, теплом озере, а потом перешел на полезные свойства воды. Девушки пытались слушать, скорее всего, из вежливости, видимо, минеральная составляющая водоема мало интересовала. Тогда Павел Григорьевич перешел на анекдоты. И тут глаза девчонок, которым на вид было лет по двадцать с небольшим, повеселели. Девушки стали смеяться, явно выказывая, что собеседник попался интересный.
Потом они пошли в воду освежиться, Павел Григорьевич тоже направился к озеру. Пока Маша и Даша, с непривычки ёжась, входили в воду, Павел Григорьевич, как катер, разрезающий водную гладь, картинно вошел в озеро, смело нырнул и потом уже поплыл вразмашку, уверенный в том, что девчонки смотрят на него.
Выйдя из воды, мужчина направился в сторону киоска, купил три мороженных и галантно угостил девушек, пристроившись тут же за компанию.
- А что, девчонки, вечер уже, может, посидим тут рядом в кафешке? - вдруг осмелел кавалер и решился дальше форсировать события.
Маша и Даша переглянулись: - Да мы на ужин хотели пойти, - ответила одна из них.
- Ну, так там и поужинаем, шашлык возьмем, напитки... посидим культурно…
Девушки заулыбались - предложение им явно нравилось. Павел Григорьевич, видя, что всё складывается наилучшим образом, вдохновлялся продолжением этого дня все больше и больше.
Но вдруг вспомнил жену, которая ушла готовить ужин (они снимали комнату в частном доме, где готовили сами). Ему вдруг стало не очень уютно: все-таки с женой на отдыхе. «А вообще это неправильно, - подумал Павел Григорьевич, - одному надо ездить. Так ведь нет, прицепилась, как будто за тридцать пять лет, что живем, не наездилась».
Павел Григорьевич представил, как он задержится в кафе до ночи в компании молодых собеседниц, как весело проведет время. А потом придет к жене, и она будет ворчать. Павел уже знал наперед, что скажет ему Надежда: «Совесть у тебя есть? Договорились же, что к ужину придешь! Ты что там, до ночи на этом пляже сидел? Хоть вообще одного не оставляй!» - Вот примерно так, думал Павел Григорьевич, скажет ему жена.
«Да и ладно, - решился он, - чего ей сделается, одна посидит; имею я право нормально отдохнуть?! Один раз живем».
- Всё, девчонки, идем в кафе! – решительно сказал Павел.
Рядом с пляжем уютно расположились летние кафешки, заманивая отдыхающих музыкой, ароматами шашлыков, выпечки и фруктов.
Павел весело болтал с девчонками, сыпал шутками, находясь в необыкновенно чудесном настроении… И вдруг, посмотрев вперед, чтобы найти свободные места в летнем кафе, увидел знакомый сарафан своей жены. Такого, конечно, не могло быть (так он считал), но на всякий случай Павел прищурился, чтобы убедиться, что ошибся. Но к ужасу Павла Григорьевича за столиком в кафе сидела его жена Надежда. Женщина сидела вполоборота и мужа не видела. Ее широкополая шляпа торчала из сумки, а волосы, обычно скромно собранные заколкой, были распушены и рассыпались по загорелым плечам.
Жена мило улыбалась двум молодым мужчинам лет двадцати пяти и даже посмеивалась. Коротко подстриженные, парни были одеты в футболки, подчеркивающие их бицепсы, и это еще больше напрягло Павла. Он, в отличие, от этих мускулистых, не мог уже похвастаться природной подвижностью и красотой свой фигуры.
Павел Григорьевич потерял дар речи: такой картины он никогда не видел за все тридцать пять лет их совместной жизни. Надежда — его Надежда, которая всегда ходила чуть согнувшись, будто извиняясь перед миром за то, что живёт, — сейчас сидела прямо, легко, откинув голову. Она смеялась звонко, по-девчоночьи, и от этого смеха у Павла Григорьевича внутри что-то оборвалось и покатилось вниз.
— Ой, а что это с вами? — спросила Маша, заметив, как её кавалер побледнел и застыл на месте.
— Ничего, — прохрипел Павел Григорьевич. — Идите, девчонки, вон там столик… я сейчас.
Девушки, пожав плечами, отошли, а он остался стоять, вцепившись взглядом в жену. Один из парней что-то говорил ей, наклонившись близко, и Надежда слушала с таким вниманием, с каким его самого не слушала уже давно. Может, лет двадцать. А может, и никогда.
Он хотел подойти, гаркнуть, устроить сцену, схватить её за руку и увести. Но ноги будто вросли в горячий песок дорожки. И вдруг он понял, что не имеет на это никакого права. Ни малейшего. Он сам минуту назад вёл двух чужих девушек в кафе, оставив жену готовить ему ужин. И совесть, которая до этого дремала где-то на дне живота, вдруг проснулась и вцепилась когтями.
Павел Григорьевич медленно попятился. Спрятался за раскидистый куст олеандра и стал наблюдать, как последний трус, каким он себя сейчас и чувствовал. Он смотрел на жену новыми глазами. И впервые за долгое-долгое время увидел не «прицепившуюся» ворчунью, не тень за спиной, а женщину. Живую, красивую, с рассыпавшимися по плечам волосами.
Когда это случилось, что он перестал её замечать? Он попытался вспомнить, когда в последний раз говорил ей что-то приятное, и не смог. Зато отлично помнил, как утром буркнул: «Опять этот сарафан напялила, старьё же, стыдно с тобой рядом». А она ничего не ответила. Просто отвернулась к окну. И он тогда даже мысленно похвалил себя — мол, воспитываю.
Один из парней встал, принёс Надежде мороженое. То самое, за которое Павел Григорьевич никогда не платил — «баловство, деньги на ветер». Она приняла стаканчик, поблагодарила, и в её глазах засветилось что-то такое простое и человеческое, что Павлу стало физически больно.
Он простоял за кустом добрых полчаса. Маша и Даша, так и не дождавшись странного кавалера, помахали кому-то из знакомых, подсели к другой компании и, кажется, тут же о нём забыли. А Павел Григорьевич этого даже не заметил. Он смотрел только на жену.
Наконец Надежда поднялась. Парни что-то ей сказали, она засмеялась, легонько махнула рукой на прощание — так машут добрым случайным попутчикам — и пошла к выходу. Одна. Никто её под руку не подхватил, никто следом не увязался. Просто два молодых парня развлекли скучающую тётку разговором за стаканом газировки, потому что она оказалась приятной собеседницей. И всё.
А Павел-то уже нарисовал себе бог знает что.
Он смотрел ей вслед — на синий сарафан с ромашками, на покачивающиеся бёдра, которыми он ещё утром брезговал, — и вдруг ощутил такой острый, ледяной страх, какого не испытывал никогда. Страх, что однажды она вот так же встанет, легко махнёт ему рукой на прощание и уйдёт. Насовсем. И никто следом не увяжется. И правильно сделает.
Павел Григорьевич выбрался из-за куста и почти бегом, насколько позволяло грузное тело, устремился в обход, чтобы вернуться в дом раньше жены. Он пыхтел, обливался потом, чертыхался, но добрался до калитки первым. Влетел в комнату, скинул шлёпанцы, плюхнулся на стул — и замер, тяжело дыша, изображая человека, который давно уже дома и заждался.
Через десять минут скрипнула калитка. Надежда вошла — и он снова её не узнал в первую секунду. С распущенными волосами, помолодевшая, будто и не она вовсе.
— А, ты уже тут, — сказала она буднично, вешая сумку на гвоздь. Шляпа так и торчала оттуда. — А я думала, до ночи на пляже просидишь.
— Да я… это… соскучился, — выдавил Павел Григорьевич и сам испугался этого слова. Оно вышло из него неуклюже, ржаво, будто дверь, которую не открывали десятилетиями.
Надежда обернулась, посмотрела на него с недоумением:
— Чего это ты? Перегрелся, что ли? — Она подошла, по привычке потрогала его лоб тыльной стороной ладони. — Точно, красный весь. Говорила же — не сиди на солнце.
И в этом жесте — простом, заботливом, автоматическом — было столько всего, что Павел Григорьевич едва не разревелся, как мальчишка. Она заботилась о нём. Всё ещё. Даже когда он этого не заслуживал.
— Наденька, — сказал он тихо. — А где ты была?
Она чуть замялась. На мгновение. И он затаил дыхание — соврёт или нет?
— В кафе сидела, — ответила она просто. — Знаешь, шла домой мимо, а там музыка играет, шашлыком пахнет. И так мне вдруг захотелось… посидеть просто. Как человек. Не готовить, не бежать, а просто посидеть. Ребята там молодые, весёлые, анекдоты рассказывали. — Она усмехнулась и добавила, будто извиняясь: — Ужин не приготовила. Прости. Первый раз, наверное, за всю жизнь ужин не приготовила. Давай яичницу пожарю?
Павел Григорьевич смотрел на неё и молчал. В горле стоял ком. Она извинялась. Извинялась за то, что один-единственный раз за тридцать пять лет позволила себе полчаса посидеть в кафе. А он-то, он-то что творил все эти годы?
— Не надо яичницу, — сказал он и встал. — Пойдём.
— Куда? — опешила Надежда.
— В кафе пойдём. Я тебя приглашаю. Шашлык возьмём. Напитки. Посидим… культурно.
Те же самые слова, что он говорил девчонкам полчаса назад. Только теперь они звучали совсем иначе.
Надежда посмотрела на него как на сумасшедшего. За тридцать пять лет он ни разу — ни ра-зу — не позвал её никуда просто так, ради удовольствия. Всё «зачем деньги тратить», всё «дома поедим, дешевле».
— Паш, ты здоров? — она снова потянулась ко лбу, но он перехватил её руку. Аккуратно. И — впервые за очень долгое время — поцеловал эту руку. Загорелую, натруженную, с обручальным кольцом, которое давно уже не снималось с пальца.
Надежда застыла. А потом её глаза заблестели, и она отвернулась, будто соринка попала.
— Дурак ты старый, — прошептала она. — Напугал только.
— Дурак, — согласился Павел Григорьевич. — Ох, какой дурак, Наденька. Если б ты знала, какой.
Они шли к кафе под руку. Медленно, по вечерней дорожке, вдоль остывающего озера. Закат заливал озеро розовым и золотым, и вода была гладкой, как зеркало. Павел Григорьевич нёс её сумку, и шляпа торчала оттуда, покачиваясь в такт шагам.
— А красивый у тебя сарафан, — сказал он вдруг.
Надежда даже остановилась.
— Ты же утром говорил — старьё, стыдно рядом идти.
Павел Григорьевич замолчал. Стыд обжёг ему щёки сильнее, чем солнце за весь день.
— Дурак был утром, — сказал он наконец. — А сейчас говорю: красивый. И тебе идёт. Особенно с распущенными волосами. Ты бы почаще так ходила. Ты… красивая, Надя. Я забыл тебе это сказать. Лет двадцать забывал. Прости.
Надежда молчала долго. Потом взяла его под руку крепче.
— Пойдём уже, кавалер, — сказала она с лёгкой дрожью в голосе. — Пока шашлык не разобрали.
В кафе играла всё та же музыка. За соседним столиком сидели те самые два парня — увидели Надежду, приветливо закивали. Она кивнула в ответ и, чуть наклонившись к мужу, шепнула:
— Вон те ребята меня развлекали. Хорошие. Про свою бабушку рассказывали, скучают. Я им говорю — звоните ей почаще, а то потом поздно будет.
И Павел Григорьевич, который полчаса назад готов был лопнуть от ревности и рисовал в голове чёрт-те что, тихо рассмеялся над собой. Над своей глупостью, над своей слепотой, над тридцатью пятью годами, которые он смотрел на эту женщину — и не видел.
Официант принёс шашлык, запотевший графин с морсом, тарелку с зеленью и помидорами. Павел Григорьевич разлил морс по стаканам, поднял свой.
— За что пьём? — спросила Надежда, улыбаясь.
Он посмотрел на неё — на распущенные волосы, на загорелые плечи, на этот синий сарафан с ромашками, который она купила ещё в те времена, когда он звал её Надюшей, а не «прицепившейся».
— За то, что я, старый пень, наконец глаза открыл, — сказал он. — И за то, чтобы ты меня простила. За всё сразу. Оптом.
Надежда чокнулась с ним, отпила и вдруг лукаво прищурилась:
— А знаешь, я ведь тебя сегодня на пляже видела. С двумя молодыми. Как ты им газировку открывал, пузо втягивал.
Павел Григорьевич поперхнулся морсом. Кашлял, краснел, а Надежда смотрела на него — и смеялась. Тем самым звонким, девчоночьим смехом, который он услышал сегодня впервые за двадцать лет.
— Ты… видела? — просипел он.
— Видела, Паша. Всё видела. — Она вытерла салфеткой уголки глаз. — И знаешь, что я подумала? Подумала: вот ведь дурак старый. А потом подумала — а я-то чем хуже? Возьму да тоже посижу, посмеюсь. Хоть напоследок почувствую себя живой. — Она помолчала и добавила уже серьёзно, тихо: — Я, Паш, ведь тоже сегодня чуть не ушла от тебя. В мыслях. Сидела там, с этими ребятами, и думала — а зачем я к нему возвращаюсь? Кому я там нужна? Ужин сготовлю, а он даже спасибо не скажет, только буркнет. И так каждый день, до самой смерти.
У Павла Григорьевича похолодело внутри. Значит, страх за кустом олеандра был не напрасным. Значит, край и вправду был близко. Он просто успел. В последнюю секунду успел.
— Но вернулась, — сказал он еле слышно.
— Вернулась, — кивнула Надежда. — Дура, наверное. А ты вон встречать выскочил, «соскучился». Первый раз за жизнь. — Она покачала головой. — Совпало у нас с тобой сегодня, Паша. Оба чуть не сглупили. Оба одумались.
Они просидели в кафе до самой темноты. Говорили — по-настоящему, как не говорили годами. Он рассказывал ей то, что таил в себе десятилетиями, она — то, что копила молча, отвернувшись к окну. Смеялись, спорили, вспоминали, как познакомились, как он тогда, молодой и наглый, тоже открывал ей газировку на танцах и втягивал живот. Только тогда живота ещё не было.
А когда возвращались домой под россыпью южных звёзд, Надежда вдруг сняла из сумки шляпу и надела её Павлу на голову — набекрень, шутя. И он не рассердился, не буркнул. Он взял жену за руку и пошёл рядом, чувствуя себя не грузным стариком, которого «прицепившаяся» жена не пускает нормально отдохнуть, а тем самым парнем с танцев. Влюблённым дураком, которому невероятно, незаслуженно повезло.
На следующее утро Надежда проснулась от запаха кофе. Павел Григорьевич стоял у плитки — в трусах и её фартуке, неуклюжий, красный, с обожжённым пальцем — и жарил яичницу. Впервые за тридцать пять лет.
— Ты чего это? — изумилась она, приподнявшись на локте.
— Завтрак готовлю, — важно ответил Павел Григорьевич, гордый собой, как ребёнок. — Ты вчера сказала, что первый раз за жизнь ужин не сготовила. Вот и я в первый раз. Мы теперь с тобой квиты.
Надежда засмеялась, откинулась на подушку, и он услышал этот смех снова — и понял, что теперь будет делать всё, чтобы слышать его каждый день. Сколько бы им ни оставалось.
Яичница подгорела. Кофе убежал. Но это был самый вкусный завтрак в их жизни.
А синий сарафан с ромашками с того дня стал у Надежды любимым. Она надевала его на каждую прогулку. И Павел Григорьевич каждый раз говорил ей, что она в нём — самая красивая женщина на всём этом озере. И на всём белом свете.
И, что удивительно, теперь он в это по-настоящему верил.
