Утром, когда инспекция сняла сети, Аглая стояла на берегу и считала поплавки.
Красные принадлежали её брату. Белые — соседу Гурию. Чёрные ставили приезжие, которых никто в посёлке не знал. Сеть с одним синим поплавком была Вадимовой.
Её инспектор резала последней.
Вадим сидел в лодке у причала и смотрел, как женщина в зелёной куртке вытаскивает полотно из воды. Она работала спокойно: выбирала сеть, освобождала запутавшуюся рыбу, складывала мокрую леску в контейнер. Рядом двое мужчин оформляли протоколы.
Посёлок жил морем, хотя официально почти никто не имел права ставить сети там, где ставили все.
Промышленный участок заканчивался у дальнего мыса. До него на старых моторах идти час. Возле белого камня рыба подходила ближе, поэтому местные выходили ночью и снимали улов до рассвета. Так делали отцы, деды и те, кто громче всех возмущался браконьерством чужих.
Вадим не считал себя браконьером.
Он держал две короткие сети, брал столько, сколько мог продать в коптильню, и никогда не оставлял полотно в шторм. Его лодка была зарегистрирована, штрафы оплачены, налоги — почти все. Если выполнять каждое правило, рыбацкий посёлок давно превратился бы в ряд закрытых домов.
Женщину-инспектора звали Ксения Павловна.
Она приехала из района в мае и сняла комнату у почтальонши. Ей было пятьдесят два. Высокая, тёмноволосая, с резкой складкой возле рта. В магазине покупала творог, яблоки и один и тот же серый хлеб. На танцы в клуб не ходила. С местными не спорила, но протоколы составляла на всех.
Брат Аглаи назвал её столичной ведьмой, хотя Ксения родилась в соседнем городе.
Вадим забрал из контейнера свою сеть после оформления.
Полотно было разрезано в двух местах. Инспектор его не портила: сеть зацепилась за камни, когда её вытаскивали. Ксения показала повреждения и сказала, что снасть можно получить после уплаты штрафа.
Вадим спросил, зачем возвращать то, что всё равно придётся выбросить.
Она ответила, что умеющий ставить сеть должен уметь её чинить.
Он рассмеялся.
Ксения посмотрела на его руки. Вадим действительно умел. До вечера связал разрезы, заменил грузила и повесил сеть сушиться возле сарая.
Ставить обратно не собирался.
По крайней мере, неделю.
Через три дня Ксения пришла в мастерскую.
Вадим ремонтировал моторы, латал лодки, делал весла. Работа приносила больше рыбалки, но в посёлке мужчину всё равно называли рыбаком.
Инспектор принесла старый деревянный ящик. У него отломилась крышка. Ящик принадлежал её отцу и использовался для инструментов.
Вадим спросил, почему она пришла к нарушителю.
Ксения сказала, что мастерская у него одна на весь берег.
Он взял заказ.
Крышку сделал новую, но сохранил ржавые петли. Внутри обнаружил выцарапанные инициалы. Спросил, чей ящик.
Отец Ксении служил механиком на рыболовном судне. После выхода на пенсию держал маленькую лодку. Погиб не в море — попал под машину на пешеходном переходе. Ксения тогда уже жила в городе и приезжала редко.
Вадим не стал произносить слова соболезнования спустя восемь лет.
Он просто зачистил крышку и покрыл маслом.
Ксения забрала ящик и заплатила полную сумму. На следующий день принесла банку варенья. Сказала, что деньги — за работу, варенье — за сохранённые петли.
Так началось.
Не роман. Сначала обмен.
Вадим чинил ей мелочи в съёмной комнате: окно, табурет, плохо закрывающуюся дверь. Ксения помогала разбираться с документами на мастерскую. Он годами работал в серой зоне, не понимая, какие заявления нужны. Она не использовала должность, только показывала формы и сроки.
Вечерами они иногда ходили по берегу.
Вадим рассказывал, где осенью идёт кефаль, где под водой лежит старый якорь, почему чайки кричат по-разному перед дождём. Ксения не рассказывала о проверках. Только однажды призналась, что ненавидит запах мокрой сети.
Отец приносил сети домой и развешивал во дворе. Мать ругалась. После развода отец жил на лодочной станции, продолжал рыбачить, обещал дочери бросить. Ксения считала море его способом не возвращаться к людям.
— А ты зачем здесь?
Вадим спросил не про инспекцию, а про жизнь.
Ксения перевелась после развода. Муж остался в городе, дочь училась за границей. В прежнем отделе все знали их семью и жалели. Она выбрала район, где никто не знал.
Вадим сказал, что теперь знают все.
Посёлок действительно заметил их быстро.
Сначала почтальонша увидела Вадима выходящим утром. Потом Аглая встретила Ксению в его лодке. Через неделю в магазине замолчали, когда инспектор вошла.
Брат Аглаи предупредил Вадима: женщина вытянет из него сведения, узнает, кто и где ставит сети, потом уедет.
Вадим ответил, что ему пятьдесят семь и он способен отличить постель от допроса.
Но предупреждение осталось.
Ксения не задавала вопросов. Именно поэтому Вадим иногда рассказывал больше, чем собирался. О старых маршрутах, о лодках без регистрации, о том, как местные предупреждают друг друга о рейдах.
Однажды замолчал посреди фразы.
Она поняла.
После этого они три дня не виделись.
Вадим чувствовал себя глупо. Женщина ничего не записывала, не просила имён. Но должность не снималась вместе с курткой. Каждое его слово могло однажды стать частью работы.
Ксения тоже понимала: любовь к человеку из посёлка не отменяет обязанностей. Скорее делает их грязнее. Если закрывать глаза на Вадима — предаст работу. Если проверять его как всех — каждое утро будет выглядеть личной местью.
Она попросила перевести её на другой участок.
Начальство отказало до конца сезона.
В июле случилась авария.
Не трагедия. Ветер резко сменился, лодку молодого рыбака перевернуло возле белого камня. Парень успел выбраться на камни, но мотор и снасти ушли под воду. Топливный бак повредился, по поверхности растеклось пятно.
Местные вышли помогать.
Вадим первым дошёл на лодке. Ксения приехала с береговой службой. Вместе вытаскивали бак, собирали мусор, отмечали место затонувшего мотора.
Под водой обнаружили десятки старых сетей.
Некоторые лежали годами. В них застревали птицы и рыба, леска наматывалась на винты. Вадим узнал свои поплавки — не нынешние, старые, ещё отцовские. Когда-то сеть оборвалась, он решил, что её унесло течением.
Она осталась на дне.
Следующие дни инспекция проводила очистку. Вадим участвовал добровольно. Нырял, поднимал снасти, резал леску. Мужчины из посёлка сначала помогали, потом начали отказываться. Каждая поднятая сеть могла стать доказательством нарушения.
Ксения обещала не использовать старые снасти для штрафов, если владельцы сами примут участие в очистке.
Ей не поверили.
Вадим поверил.
На третий день он вытащил сеть брата Аглаи. Свежую, поставленную неделю назад в запрещённой зоне. На полотне была живая рыба.
Это уже не старый мусор.
Ксения стояла в лодке и смотрела на красные поплавки.
Если оформить находку, брат Аглаи получит крупный штраф и может лишиться лодки. У него двое детей, ипотека и работа только в сезон. Если спрятать — Ксения нарушит всё, что требовала от других.
Вадим предложил выбросить сеть обратно.
Сказал тихо, без вызова.
Ксения ответила, что не может.
Он попросил хотя бы не указывать, кто поднял.
Она согласилась.
Протокол всё равно появился. Посёлок решил, что Вадим сдал хозяина. Красные поплавки знали все.
Брат Аглаи пришёл в мастерскую ночью.
Кричал, что Вадим променял людей на женщину, которая через год уедет. Ударил его один раз. Вадим не ответил. Только вытолкнул за дверь.
Утром половина заказов исчезла. Клиенты забрали моторы и лодки. В магазине ему не продали рыбу в долг, хотя раньше записывали в тетрадь.
Ксения предложила составить заявление об угрозах.
Вадим рассмеялся.
— Чтобы совсем доказать?
Он не обвинял её в протоколе. Понимал, что иначе она не могла. Но расплачивался он.
Ксения сказала, что может уехать раньше. Попросит отпуск, перевод, что угодно.
Вадим спросил, изменит ли это штраф.
Нет.
Вернёт ли клиентов.
Нет.
Тогда уезжать незачем.
Они расстались всё равно.
Не официально. Просто перестали ночевать вместе. Ксения вернулась в комнату почтальонши. Вадим работал один, редко выходил на берег.
В августе брат Аглаи попался снова.
На этот раз его задержали с уловом прямо в лодке. Никакого отношения к Вадиму не было. Но посёлок не извинился. Люди не любят признавать, что наказали удобного человека вместо виноватого.
Мастерская постепенно ожила. Сначала приехал дачник с мотором. Потом сосед принёс весло. К осени заказы вернулись почти все.
Ксения получила перевод.
Уезжала в конце сентября. Последний день провела на складе, оформляя контейнеры с изъятыми снастями.
Сеть Вадима лежала там с мая. Он заплатил штраф, но так и не забрал. Полотно высохло, стало жёстким. Синий поплавок потускнел.
Ксения оформила списание и вечером принесла сеть в мастерскую.
Вадим спросил, зачем.
— Ты её починил.
— Чтобы больше не ставить.
Он действительно не ставил. Рыбу покупал или выходил с удочкой.
Ксения положила сеть на верстак.
Сказала, что уезжает утром.
Вадим знал.
Они стояли в мастерской, где пахло деревом, маслом и морской солью. За стеной бился о мачту металлический карабин.
Ксения ждала, что он попросит остаться. Вадим ждал, что она предложит ехать с ней.
Ни один не сказал.
Вадим не мог бросить мастерскую. Ксения не хотела превращать перевод в новую жертву, которую потом предъявит ему. Их отношения начались там, где её работа делала его чужим среди своих. В другом месте, возможно, всё было бы проще. Но другого места не существовало.
Она ушла.
Утром Вадим не пришёл на автобусную остановку.
Ксения сидела у окна и смотрела на дорогу к морю. Когда автобус выехал из посёлка, на телефоне появилось сообщение.
Фотография сети.
Вадим натянул её между столбами за мастерской. Не для рыбы. На полотне висели старые поплавки, ракушки, найденные в воде куски стекла и ржавые ключи. Получилась странная стена.
Под снимком было написано: «Теперь никого не ловит».
Ксения ответила через час: «Себя тоже?»
Вадим не написал.
Зимой они созванивались. Сначала раз в месяц, потом чаще. Ксения работала в городе, проверяла документы рыбных предприятий и скучала по ветру, который раньше ненавидела. Вадим отправлял фотографии берега.
Весной она приехала на два дня.
Не с проверкой. С маленьким чемоданом.
Посёлок заметил сразу. Аглая поздоровалась холодно, но дала ключ от пустой комнаты, чтобы Ксения не жила у Вадима на глазах у всех.
Она всё равно жила у него.
За зиму Вадим сделал новую лодку. Не рыбацкую — небольшую прогулочную, с широкими лавками. Получил разрешение возить людей вдоль берега. В мастерской оформил документы, налоги и страховку.
Ксения спросила, не собирается ли он теперь стать законопослушным.
Он ответил, что собирается перестать отдавать свою жизнь людям, которые называют любое правило предательством.
На второй день они вышли к белому камню.
Вода была спокойная. Под ними всё ещё лежали остатки сетей, которые не успели поднять. Вадим заглушил мотор.
Ксения спросила, почему он не приехал к ней зимой.
— Ты не звала.
— А сам?
— Боялся, что снова окажусь человеком, которого ты должна спасать от его посёлка.
Ксения опустила руку в холодную воду.
Она не собиралась возвращаться навсегда. Работа, квартира и дочь были в городе. Вадим не собирался уезжать. Они снова стояли перед расстоянием, которое нельзя было убрать одним решением.
Тогда договорились не решать навсегда.
Ксения приезжала раз в месяц. Вадим дважды провёл неделю в городе и ненавидел лифт, пробки и соседей сверху. Они ссорились, потому что он забывал отвечать, а она продолжала проверять лодки взглядом даже в отпуске.
Через год Ксения смогла перейти на работу с выездами по всему району. Не ради Вадима только. Ей надоело жить там, где каждый вечер заканчивался пустой квартирой.
Она сняла маленький дом в двадцати километрах от посёлка.
Не у него.
Вадим обиделся, но промолчал. Потом помог починить крышу.
Сеть с синим поплавком висела за мастерской. Туристы фотографировались возле неё и спрашивали, что это означает.
Вадим отвечал по-разному.
Иногда — что это память о браконьерском прошлом.
Иногда — что это работа местного художника.
Ксении сказал правду:
— Это вещь, которую мы оба хотели выбросить, а потом не смогли.
Они сидели возле мастерской. Вечер был тёплый, рыбаки возвращались с разрешённого участка, моторы гудели далеко за камнем.
Ксения положила голову Вадиму на плечо.
Сеть шевелилась от ветра.
Никого не удерживала.
