О том, что Александр Матвеевич выиграл семнадцать миллионов, двор узнал раньше него.
Билет он покупал по пятницам в киоске у остановки, всегда один и тот же: не потому, что верил в удачу, а потому, что продавщица Римма однажды дала ему сдачу лотерейным билетом и с тех пор считала это их общей традицией. Александр Матвеевич билет складывал в нагрудный карман рабочей куртки, там он неделю ездил вместе с ключами от подвала, гайкой на семнадцать и крошками табака.
В субботу Римма проверила результаты, закричала так, что у киоска уронили пакет с картошкой, и позвонила председателю дома. Председатель позвонил старшей по подъезду. Старшая — соседке Александра Матвеевича, Людмиле Борисовне. К обеду все знали сумму, кроме самого победителя: он чистил снег за гаражами и выключил телефон, чтобы не мешал слушать старое радио.
Когда вернулся, у его подъезда стояло человек двенадцать.
— Матвеич, держись, — сказал председатель дома, будто сообщал о смерти.
— За что?
— Ты выиграл.
— В домино?
— Семнадцать миллионов!
Александр Матвеевич поставил лопату к стене и посмотрел на Римму. Та размахивала распечаткой, как орденом.
— Семнадцать миллионов восемьсот сорок тысяч! После налога останется… ну, много останется!
— Билет где? — спросила Людмила Борисовна.
— В куртке.
— Дай сюда, потеряешь.
— Не потерял сорок лет, а сегодня потеряю?
— Сегодня тебе есть что терять.
Александр Матвеевич достал билет. Он был помят, на краю расплылось жирное пятно от пирожка. Римма прижала руки к груди. Людмила Борисовна предложила немедленно положить билет в банку, банку — в кастрюлю, кастрюлю — в шкаф под бельё. Председатель сказал, что лучше в банковскую ячейку. Кто-то посоветовал нанять охрану.
— От кого? — спросил Александр Матвеевич.
Все ненадолго замолчали.
С этого дня двор изменился. Раньше его ругали за снег у бордюра, за листья под лавкой и за то, что контейнеры пахнут контейнерами. Теперь с ним здоровались издалека. Женщина из второго подъезда, которая три года писала жалобы на «некачественную уборку территории», принесла пирожки с капустой. Председатель предложил подвезти до банка. Сосед с пятого этажа вернул дрель, которую брал прошлой весной.
Даже дети перестали кричать ему «дядя Саша, метла убежала» и начали почтительно спрашивать, правда ли он купит «Ламборгини».
— Нет, — отвечал Александр Матвеевич.
— А что купите?
— Новую метлу. Эта действительно убегает.
Он оформил выигрыш, положил деньги на счёт и в понедельник вышел на работу в шесть утра. К восьми об этом знали все четыре подъезда.
— Ты что делаешь? — Людмила Борисовна перехватила его у мусорных баков. — У тебя миллионы.
— А снег у меня теперь чей?
— Снег муниципальный.
— Вот когда муниципалитет сам его уберёт, тогда отдохну.
Людмила Борисовна жила с ним на одной площадке двадцать семь лет. Она знала, что Александр Матвеевич не святой. Он мог из принципа не здороваться неделю, если кто-то поставил пакет с мусором мимо контейнера. Однажды отключил в подвале воду на два часа, чтобы жильцы поняли, что нельзя бросать влажные салфетки в унитаз. Кошек подкармливал, но людей попрошайничать отучал быстро: давал не деньги, а работу, после чего многие исчезали.
— Ты хотя бы квартиру отремонтируй, — сказала она. — У тебя обои с тех пор, когда Горбачёв ещё молодой был.
— Они чистые.
— Они исторические.
— Тогда трогать нельзя.
Через неделю во двор приехала дочь Александра Матвеевича, Ирина, с мужем и двумя взрослыми сыновьями. Раньше она появлялась раз в два месяца, теперь привезла торт, домашний халат и папку с распечатками новостроек.
— Пап, надо сразу решить всё правильно, пока тебя не обманули.
— Уже решили?
— Мы посмотрели варианты. Тебе однокомнатную в новом доме, нам можно закрыть ипотеку, мальчикам по студии на первый взнос. Остальное положим под процент.
— А халат зачем?
Ирина сбилась.
— Просто подарок.
— Чтобы я в новой однокомнатной красиво сидел?
— Папа, не начинай. Мы же семья.
Он не начал. Налил чай, разрезал торт, выслушал расчёты. Зять говорил о надёжных облигациях и несколько раз повторил слово «диверсификация». Внуки молчали, им было неловко. Один снял со стола пустую чашку и помыл, чего раньше за ним не водилось.
— Я подумаю, — сказал Александр Матвеевич.
После их отъезда Людмила Борисовна пришла за солью и увидела папку на кухонном столе.
— И что?
— Думаю.
— Правильно делают. Детям помочь надо.
— Надо.
— Только себе оставь. А то ты такой: раздашь, потом будешь на хлебе экономить.
Александр Матвеевич посмотрел на неё.
— Ты меня с кем-то перепутала.
Он действительно был прижимист. Чай заваривал дважды, батареи закручивал, свет в подъезде выключал через минуту, если слышал, что человек уже дошёл до двери. Но деньги он считал не из страха остаться без них. Он не любил, когда вещи лежат без дела. Даже шурупы у него были разложены по банкам не по размеру, а по назначению: «петли», «мебель», «совсем хорошие».
Через месяц во дворе появились слухи. Будто Александр Матвеевич купил дом в Крыму. Будто завёл женщину моложе себя. Будто проиграл всё мошенникам. Последняя версия особенно нравилась председателю, потому что объясняла, почему победитель всё ещё носит старые валенки.
Людмила Борисовна защищала соседа, но не бескорыстно. Ей хотелось знать правду первой. Она следила, какие письма приходят, замечала незнакомые звонки, однажды даже заглянула в его мусорное ведро и нашла там упаковку от дорогого слухового аппарата.
— Купил всё-таки! — обрадовалась она.
— Что?
— Уши новые.
— Эти старые ещё висят.
— Не прикидывайся. Я коробку видела.
— В мусоре?
— Случайно.
— Люда, если ты ещё раз случайно полезешь в моё ведро, я начну выбрасывать туда голых тараканов.
— Тараканы и так голые.
— Тем более не отличишь.
Весной Александр Матвеевич исчез на три дня. Потом у старой котельной за железнодорожной насыпью появились рабочие. Здание стояло заброшенным десять лет: выбитые окна, кирпичи в траве, на воротах слово из трёх букв, которое коммунальщики ежегодно закрашивали и кто-то ежегодно восстанавливал.
Рабочие вставили окна, починили крышу, выкрасили ворота в тёмно-зелёный цвет. Над входом повесили вывеску: «МАСТЕРСКАЯ. РЕМОНТ БЫТОВОЙ ТЕХНИКИ И ВЕЛОСИПЕДОВ».
В день открытия весь двор пришёл посмотреть, куда ушли миллионы. Внутри стояли верстаки, токарный станок, стеллажи с инструментами. У стены блестел старый мотоцикл без колёс. За отдельным столом сидел глуховатый Пётр Ильич, бывший мастер с приборного завода. Рядом возился с колесом долговязый подросток Артём, тот самый, который раньше рисовал на подъездах и однажды бросил петарду в совок Александра Матвеевича.
— Это всё? — спросила женщина из второго подъезда.
— А что ещё? — не понял Александр Матвеевич.
— На семнадцать миллионов?
— На девять с половиной. Здание, ремонт, оборудование.
Толпа ахнула так слаженно, будто репетировала.
— Ты девять миллионов в эту развалюху закопал? — Людмила Борисовна схватилась за ворот пальто.
— Не закопал. Пол бетонный.
— Зачем тебе мастерская?
Александр Матвеевич провёл ладонью по верстаку.
— Я сорок один год чинил авиационные приборы. Потом завод закрыли, и никому мои руки не понадобились. Я пошёл дворы мести. Работа честная, только руки всё равно помнят другое.
— Мог бы на море жить.
— Мог бы. Но я плавать не умею.
Кто-то засмеялся. Женщина из второго подъезда не сдавалась:
— А прибыль-то будет?
— Если будете ломать чайники прежними темпами — будет.
Мастерская работала пять дней в неделю. Александр Матвеевич оставил дворницкую ставку, но теперь выходил только по утрам: говорил, что организм привык ругаться со снегом до завтрака. В мастерской Пётр Ильич чинил утюги и пылесосы, Артём учился паять, ещё двое пенсионеров приходили по часам. Людям старше семидесяти мелкий ремонт делали за стоимость деталей, но Александр Матвеевич не вывешивал об этом объявление. Не хотел, чтобы льгота стала поводом для гордой бедности. Просто смотрел дату рождения в квитанции и называл меньшую сумму.
Дочь не разговаривала с ним две недели. Потом приехала одна, без папки.
— Ты хотя бы ипотеку нам закроешь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы её взяли, не спросив меня.
— Мы рассчитывали на свои деньги.
— Вот и рассчитывайте дальше.
Ирина побледнела.
— Значит, чужим дедам ты скидки делаешь, хулигана этого кормишь, а родной дочери жалко?
— Тебе не жалко. Тебе мало.
Это было жестоко, и Александр Матвеевич понял сразу. Ирина встала, надела пальто и ушла, не допив чай. Он не побежал следом. Только вечером позвонил внуку, который мыл чашку, и спросил, сколько ему осталось платить за учёбу. Через неделю перевёл деньги университету напрямую — за один семестр, не больше.
— Дед, мама обидится, — сказал внук.
— Пусть обижается по очереди. Сейчас моя очередь.
Людмила Борисовна узнала об этом не от него, а от Ирины, которая позвонила пожаловаться. С тех пор она перестала говорить, что Александр Матвеевич жадный. Начала говорить, что он «с характером», что в её переводе означало почти то же самое, но звучало уважительнее.
Оставшиеся деньги он распределил скучно: часть положил на счёт, купил дочери не квартиру, а маленькое помещение под парикмахерскую — с условием, что та сама будет платить налоги и коммунальные расходы. Ирина сначала отказалась, потом согласилась. Они не помирились торжественно. Просто однажды она пришла в мастерскую и принесла машинку для стрижки, которая гудела, но не резала.
— По гарантии не приняли, — сказала она.
— Потому что ты её уронила.
— Откуда знаешь?
— Я тебя вырастил.
Он починил машинку и выписал квитанцию на восемьсот рублей. Ирина заплатила, не торгуясь.
К осени мастерская стала обычной частью района. Туда заходили за насосом, оставляли коляски, приносили электрические мясорубки времён Олимпиады. Артём перестал рисовать на подъездах и нарисовал на воротах мастерской самолёт. Александр Матвеевич долго ругался, что самолёт похож на карася, но закрашивать не стал.
Семнадцать миллионов продолжали волновать людей. Каждый считал остаток по-своему. Председатель был уверен, что у дворника ещё не меньше пяти. Людмила Борисовна предполагала три. Женщина из второго подъезда говорила, что ничего не осталось и скоро мастерскую отберут за долги.
Однажды она принесла туда чайник. Новый, дорогой, с синей подсветкой.
— Перестал включаться, — сказала она. — Вы же соседям скидку делаете?
Александр Матвеевич снял очки, осмотрел шнур и поставил чайник на полку.
— Диагностика двести рублей.
— Я думала, бесплатно. Вы всё-таки выиграли.
— Я выиграл семнадцать миллионов. Вы — нет.
Она возмущённо достала кошелёк. За её спиной Артём кашлянул, пряча смех, а Пётр Ильич сделал вид, что очень занят утюгом.
На стойке стояла жестяная банка с надписью «СОВСЕМ ХОРОШИЕ». Александр Матвеевич бросил туда две сотенные купюры, принятые за диагностику, и захлопнул крышку.
