Тамара Ивановна приносила Нине Аркадьевне варенье по воскресеньям.
Не каждое воскресенье, конечно. Летом чаще, зимой реже. Иногда малиновое, иногда сливовое, иногда странную смесь из кабачка и лимона, которую Тамара Ивановна называла «почти ананасом».
Нина Аркадьевна каждый раз принимала банку, смотрела на крышку и говорила:
— Опять горячим закрывали.
— Не горячим.
— На крышке капли.
— Это не капли, это блеск.
— Блеск внутри банки?
После этого Тамара Ивановна обижалась минут на пять, потом проходила на кухню и ставила чайник.
Они жили на одной лестничной площадке двадцать два года. Нина Аркадьевна раньше преподавала русский язык. Даже выйдя на пенсию, продолжала исправлять чужие ударения, вывески и записки на дверях.
Тамара Ивановна работала диспетчером в управляющей компании. Она знала, в каком подъезде течёт крыша, у кого незаконно перенесена батарея и какой сантехник соглашается прийти в выходной, если правильно попросить.
Вместе они составляли удобный соседский союз. Нина Аркадьевна писала жалобы и заявления, Тамара Ивановна знала, куда их отнести. Тамара приносила банки, Нина проверяла рецепты. Если у одной ломался телевизор, другая первой приходила посмотреть, нельзя ли решить проблему ударом по пульту.
Посторонним казалось, что они дружат.
Сами они этого слова избегали.
— Дружба требует слишком много восторга, — говорила Нина Аркадьевна. — У нас нормальные человеческие отношения.
Тамара Ивановна отвечала, что нормальные человеческие отношения не предполагают проверку запятых в поздравительной открытке.
После очередной банки малинового варенья Нина Аркадьевна вымыла тару, сняла этикетку и поставила в шкаф. Пустых банок накопилось двадцать семь.
Она не выбрасывала их, потому что Тамара Ивановна всегда просила возвращать. Но возвращать сразу было неудобно: одну банку в руках не понесёшь, а коробку собирать лень. Так они и стояли за кастрюлями, чистые, одинаковые, с крышками в отдельном пакете.
В августе Тамара Ивановна пришла без варенья.
Села на кухне, отказалась от чая и долго смотрела на холодильник.
— У тебя дверь хорошо закрывается? — спросила она.
— Хорошо.
— У меня резинка отходит.
— Вызови мастера.
— Вызову.
Нина Аркадьевна ждала продолжения. Тамара Ивановна никогда не приходила обсуждать резинку холодильника. Она могла начать издалека, но обычно путь занимал не больше трёх минут.
— Мне нужно, чтобы ты подписала одну бумагу, — наконец сказала она.
Нина Аркадьевна сразу насторожилась.
— Какую?
Тамара Ивановна достала сложенный лист. Это было заявление от жильцов с просьбой разрешить установить во дворе металлический гараж-ракушку для её племянника.
Нина Аркадьевна прочитала дважды.
— Нет.
— Почему?
— Потому что во дворе и так негде пройти.
— Он поставит возле мусорной площадки.
— Там разворачивается машина.
— Развернётся в другом месте.
— А дети будут обходить гараж по дороге.
— Какие дети? У нас три ребёнка на весь подъезд.
— Даже один ребёнок имеет право не ходить между машинами.
Тамара Ивановна поджала губы.
— Все уже подписали.
— Тогда моей подписи не требуется.
— Требуется большинство собственников.
— Значит, не все подписали.
В голосе Нины Аркадьевны появилась та самая учительская интонация, от которой даже взрослые люди начинали чувствовать себя неготовыми к уроку.
Тамара Ивановна убрала лист.
— Ясно.
— Не обижайся. Я против гаража, а не против тебя.
— Конечно.
Она ушла, не допив даже воду.
На следующий день Нина Аркадьевна встретила её возле лифта. Тамара Ивановна разговаривала по телефону и сделала вид, что не заметила соседку.
В среду не пришла за ключом от общего кладового помещения. В пятницу не спросила, пришла ли квитанция за отопление.
Нина Аркадьевна выдержала неделю. Потом позвонила сама.
— У тебя всё в порядке?
— В полном.
— Ты не заболела?
— Нет.
— Тогда почему ведёшь себя как человек, которому запретили ставить гараж во дворе?
— Потому что мне запретили ставить гараж во дворе.
— Я не запрещала. Я не подписала.
— Разница исключительно филологическая.
Нина Аркадьевна почувствовала укол уважения: фраза была неплохая.
— Приходи пить чай.
— Некогда.
Разговор закончился.
Через несколько дней на лестничной площадке появилась коробка. Внутри стояли пустые банки. Не те, что были у Нины Аркадьевны, а другие: разного размера, с крышками, аккуратно уложенные в газеты.
Сверху лежала записка: «Верните мою тару».
Нина Аркадьевна перечитала три раза, хотя смысл был ясен с первого.
Она достала из шкафа двадцать семь банок, сложила в коробку и отнесла к соседней двери. Позвонила.
Тамара Ивановна открыла не сразу.
— Вот.
— Спасибо.
— Все целые.
— Я вижу.
— Крышки отдельно.
— Хорошо.
Нина Аркадьевна уже собиралась уйти, когда Тамара Ивановна спросила:
— А за варенье когда рассчитаться думаешь?
— Что?
— За варенье. Двадцать семь банок. Малина, слива, клубника, кабачок с лимоном.
Нина Аркадьевна решила, что ослышалась.
— Ты продавала мне варенье?
— Нет. Я носила по-соседски. Двадцать два года.
— И теперь выставляешь счёт?
— Не счёт. Просто интересно, как получается: когда тебе нужно заявление написать, цветы полить или мастера найти, мы соседи. А когда мне нужна одна подпись, у тебя принципы.
— Гараж загородит двор.
— Банки не загородили кухню?
Нина Аркадьевна поставила коробку на пол.
— Назови сумму.
Тамара Ивановна растерялась.
— Я не в прямом смысле.
— А в каком? У варенья был скрытый договор?
— Не переворачивай.
— Я уточняю условия. За малиновое одна цена, за кабачковое другая? Кабачковое, на мой взгляд, должно идти со скидкой.
Тамара Ивановна вспыхнула.
— Вот поэтому с тобой невозможно нормально разговаривать! Ты всегда должна быть умнее.
— А с тобой, значит, можно только соглашаться?
Дверь открылась шире. В прихожей за Тамарой Ивановной стояла её дочь Оксана. Видимо, приехала в гости и слышала весь разговор.
— Мам, хватит, — сказала она.
— Не вмешивайся.
— Ты третий день всем рассказываешь про эти банки.
Тамара Ивановна резко повернулась.
— И что?
— И то, что дело не в гараже.
Нина Аркадьевна замолчала.
Оксана вздохнула и посмотрела на неё.
— Мама решила, что вы её не цените. Она в этом году столько варенья наделала, что у нас балкон прогнулся. Никому не нужно столько. Я ей говорила.
— Нужно, — возразила Тамара Ивановна. — Люди берут.
— Люди берут, потому что ты стоишь над ними с пакетом.
Ситуация неожиданно перестала быть удобной. Нина Аркадьевна предпочитала ясные конфликты: подпись, гараж, двор. А здесь вместо аргументов появились вещи, о которых никто не просил говорить.
Тамара Ивановна носила варенье не только ей. Банки получали бывшие коллеги, мастер по ремонту обуви, женщина из аптеки и даже новый почтальон. Она готовила их всё лето, подписывала крышки, заворачивала в полотенца и разносила.
Ей нравилось, когда её ждали.
А ещё больше нравилось, когда без неё не могли обойтись.
Нина Аркадьевна знала это, но никогда не называла вслух. Как и Тамара Ивановна знала, что Нина исправляет её речь не только из вредности. Учительнице тоже было важно оставаться человеком, к которому приходят за правильным словом.
Обе помогали людям.
Обе иногда выставляли невидимый счёт.
— Оксана, иди на кухню, — сказала Тамара Ивановна.
— Я иду. Только гараж всё равно ставить нельзя. Там реально не развернуться.
Тамара Ивановна посмотрела на дочь так, будто собиралась лишить её варенья пожизненно.
Оксана скрылась в квартире.
Нина Аркадьевна подняла коробку.
— Сколько я должна?
— Ничего.
— Тогда зачем ты спросила?
— Потому что ты ни разу не сказала, что тебе нравится.
— Кабачковое мне не нравится.
— Я не только кабачковое носила!
— Малиновое хорошее.
Тамара Ивановна отвела глаза.
— Могла бы сказать.
— Ты могла бы спросить.
Они стояли в дверях, держась каждая за свой край коробки.
Примирения не произошло. Нина Аркадьевна не подписала заявление. Тамара Ивановна ещё две недели здоровалась сухо и демонстративно носила банки соседке этажом ниже.
Гараж во дворе не поставили. Не хватило голосов. Племянник Тамары Ивановны обиделся и перестал приезжать помогать ей с тяжёлыми сумками.
Нина Аркадьевна об этом узнала не от Тамары, а от Оксаны. Несколько раз предлагала сходить вместе в магазин, но получала отказ.
В сентябре Нина Аркадьевна увидела Тамару Ивановну возле подъезда. Та тащила две сетки с помидорами. Одна ручка уже врезалась в ладонь.
— Дай сюда, — сказала Нина Аркадьевна.
— Сама донесу.
— Вижу.
— Не надо делать одолжение.
Нина Аркадьевна взяла одну сетку без разрешения.
— Потом выставлю счёт.
Тамара Ивановна фыркнула, но сетку не отобрала.
На кухне они раскладывали помидоры для нового соуса. Тамара Ивановна объясняла рецепт, Нина Аркадьевна записывала.
— «В течение десяти минут» отдельно, — заметила она.
— Я про соус говорю, а не диктант пишу.
— Рецепт тоже должен быть грамотным.
— Помидорам всё равно.
— Поэтому они и лопаются.
Спор был привычный, почти уютный.
Однако варенье Тамара Ивановна больше не приносила без спроса. Сначала звонила:
— Малиновое будешь?
Нина Аркадьевна отвечала честно:
— Одну банку.
— Сливовое?
— Нет.
— Почему?
— В прошлом году косточки попадались.
— Одна косточка!
— Мне хватило.
Иногда Тамара Ивановна обижалась, но теперь это была обычная обида, без накопительного счёта.
Нина Аркадьевна тоже изменилась. Она стала благодарить сразу, а не после проверки крышки. Правда, если варенье было жидким, всё равно сообщала.
К зиме у неё в шкафу осталась одна пустая банка. Небольшая, с зелёной крышкой. Нина Аркадьевна собиралась вернуть её несколько недель, но каждый раз забывала.
Однажды Тамара Ивановна пришла за рецептом пирога. Увидела банку на столе.
— Моя?
— Твоя.
— Почему не возвращаешь?
— Жду, когда наберётся двадцать семь.
Тамара Ивановна рассмеялась.
Нина Аркадьевна тоже улыбнулась, но банку не отдала. Вымыла ещё раз, поставила на подоконник и положила внутрь карандаши.
Весной в ней появились веточки мяты.
Тамара Ивановна заметила и спросила:
— Это что?
— Практическое применение тары.
— Могла бы вернуть.
— Могла бы.
Банка так и осталась у окна. Пустой она больше не была, но и варенья в ней не появлялось.
На лестничной площадке по-прежнему жили две женщины, которые хорошо знали цену помощи.
Теперь хотя бы без скрытой наценки.
