А что вы ко мне-то приползли? Вы же от меня отказались!. У вас же есть другая дочь, которой вы всё отдали!
Лиза увидела их через глазок и почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой комок. Мать стояла, опираясь на палку, отец придерживал её под локоть. Оба постарели так сильно, словно прошло не три года, а целая вечность.
— Лизонька, открой, пожалуйста, — голос матери дрожал. — Нам нужно поговорить.
Рука легла на дверную ручку, но замерла. Лиза закрыла глаза, вспоминая последний разговор, после которого решила, что больше никогда не увидит этих людей.
«Ты нам больше не дочь. Раз денег жалко для родной сестры, значит, семья тебе чужая».
Эти слова тогда прозвучали как приговор. Мать бросила трубку первой, и гудки длинные, протяжные, словно отбивали прощальный марш их отношениям.
— Лизонька, мы знаем, что ты дома. Машина во дворе стоит.
Дверь открылась резко. Лиза стояла на пороге в домашнем халате, волосы собраны в небрежный пучок, лицо без косметики. Родители смотрели на неё с надеждой, и это выглядело почти оскорбительно.
— А что вы ко мне-то приползли? Вы же от меня отказались! У вас же есть другая дочь, которой вы всё отдали!
Мать попыталась что-то сказать, но Лиза подняла руку, останавливая её.
— Три года молчания. Три года вы прекрасно обходились без меня. И вдруг решили вспомнить?
— Доченька, мы виноваты, — отец заговорил хрипло. — Нам нужна твоя помощь.
— Помощь, — Лиза усмехнулась горько. — Конечно. Когда вам было нужно что-то от меня, я всегда была дочерью. А когда посмела сказать «нет», стала чужой.
Она пропустила их в квартиру не потому, что смягчилась. Просто соседка уже выглянула из-за двери, а выносить семейные дрязги на общее обозрение Лиза не привыкла. Даже когда было по-настоящему больно, она держала всё в себе.
Родители сели на диван неловко, словно впервые оказались в этой квартире, хотя бывали здесь раньше. Правда, всегда ненадолго, всегда спеша обратно, к Ане, которой требовалось внимание, поддержка, деньги.
— Лиза, у папы проблемы с сердцем, — мать заговорила, теребя край платка. — Нужна операция. Врачи говорят, серьёзная, дорогая.
— А Аня? — Лиза села напротив, скрестив руки на груди. — Где ваша любимая дочь, о которой вы столько лет заботились?
Мать отвела взгляд.
— Аня... у неё сейчас трудный период. Она не может помочь.
— Не может или не хочет?
— Не может, — повторила мать твёрже. — У неё самой долги.
Лиза рассмеялась, и этот смех прозвучал жёстко, режуще.
— Долги. Конечно. Сколько лет она искала богатого мужа? Десять? Двенадцать? И что, так и не нашла?
— Лиза, не надо так, — отец поморщился, держась за грудь.
— Не надо? А как надо, пап? Мне всю жизнь говорили «не надо». Не надо жаловаться, не надо просить, не надо обижаться. Я росла и слышала одно: не мешай, не отвлекай, мы заняты Аней. У Ани проблемы в школе, у Ани экзамены, Ане нужен репетитор, Ане нужна новая одежда для встречи с очередным ухажёром.
Мать всхлипнула тихо.
— Мы не хотели, чтобы ты так чувствовала себя.
— Не хотели? — Лиза встала, прошлась по комнате. — Или просто не думали об этом? Вам было удобно, что я справлялась сама. Училась сама, работала сама, квартиру снимала сама. А вы в это время продавали машину, чтобы Аня могла ещё год «искать себя» вместо того, чтобы работать.
— Мы думали, она выйдет замуж за хорошего человека, — мать заговорила тише. — Устроится в жизни.
— Выйдет замуж, — повторила Лиза с горечью. — Как будто это единственный способ устроиться. А я что, разве не ваша дочь? Почему для меня не было этой заботы, этой надежды?
— Ты всегда была сильной, — отец попытался объяснить. — Ты справлялась. А Анечка...
— Анечка слабая, я знаю, — Лиза оборвала его. — Вы мне это твердили с детства. Анечка не такая способная, Анечке нужна поддержка, Анечку нужно беречь. А я? Я просто должна была всё понимать и молчать?
Она вспомнила, как в школе побеждала на олимпиадах, а родители не приходили на награждение, потому что у Ани в тот день был утренник. Как получила красный диплом, а они лишь кивнули рассеянно, потому что Аня как раз поссорилась с очередным парнем и рыдала в своей комнате. Как купила первую машину на свои деньги, и мать сказала: «Хорошо, доченька», а через минуту добавила: «А Анечке помочь не можешь? Ей как раз на автошколу не хватает».
Всегда не хватало. Анечке всегда чего-то не хватало.
— Когда вы позвонили три года назад и попросили денег на её бизнес-проект, я согласилась, — Лиза говорила ровно, но внутри бушевал ураган. — Я дала вам крупную сумму. Вы обещали, что это последний раз. А потом я случайно узнала, что это был уже не первый раз. Вы брали у меня деньги годами, говоря, что вам на лекарства, на ремонт, на жизнь. А сами отдавали всё Ане.
Мать заплакала открыто.
— Мы боялись, что ты откажешь.
— И правильно боялись! — голос Лизы сорвался на крик. — Потому что я бы отказала! Не потому что жадная, а потому что это было неправильно! Вы вырастили Аню беспомощной, а потом продолжали спасать её от последствий собственной инфантильности!
— Она наша дочь, — отец произнёс устало.
— А я кто? — Лиза остановилась перед ними. — Я тоже ваша дочь. Или была, пока приносила пользу?
Повисла тишина, тяжёлая, липкая. За окном пролетела сирена скорой помощи, и Лиза подумала, как жестока бывает ирония.
— Мы любили тебя, — мать заговорила, утирая слёзы. — Просто... ты родилась, когда мы были такими молодыми, незрелыми. Мне было двадцать, папе двадцать два. Мы сами были детьми. А когда появилась Аня, мы уже знали, чего хотим, как растить ребёнка.
— И решили наверстать упущенное за мой счёт?
— Нет! — мать покачала головой. — Мы просто... видели, что ты справляешься. Ты всегда всё делала правильно, без подсказок. Училась хорошо, помогала по дому, устроилась на работу. Ты была умной, ответственной. А Аня...
— Аня была вашей попыткой стать хорошими родителями, — закончила за неё Лиза. — Я понимаю. Вопрос в другом: почему это должна была оплачивать я?
Отец тяжело поднялся с дивана, подошёл к окну.
— Когда продавали дачу, я думал о тебе, — сказал он, глядя вниз. — Ты любила там бывать. Помнишь, как мы с тобой баню строили? Ты подавала мне инструменты, такая серьёзная, сосредоточенная. Тебе тогда двенадцать было.
— Помню, — Лиза почувствовала, как к горлу подкатывает комок. — Я думала, это наш с тобой проект. А потом вы продали дачу, и я узнала об этом случайно, от соседей.
— Ане нужны были деньги, — он обернулся. — Она задолжала за съёмную квартиру, грозились выселить.
— И вы предпочли отдать дачу, чем позволить взрослой женщине столкнуться с последствиями своей безответственности.
— Она наш ребёнок!
— Я тоже! — крикнула Лиза, и слёзы наконец прорвались. — Я тоже ваш ребёнок! Почему вы никогда не могли это понять?
Она плакала, и это было освобождением. Годы молчаливой обиды, проглоченных слов, задавленной боли выходили наружу рваными всхлипами. Мать попыталась встать, обнять её, но Лиза отстранилась.
— Не надо. Теперь не надо.
Она взяла со стола салфетки, вытерла лицо, глубоко вдохнула.
— Я дам вам деньги на операцию, — сказала она тихо, но твёрдо. — Но это будет последний раз. Последний раз, когда вы обращаетесь ко мне. После этого мы расстаёмся окончательно.
— Лиза, доченька...
— Я не ваша доченька. Я была ею, когда мне было пять, и я приносила вам рисунки, а вы отмахивались, потому что Аня плакала. Я была ею, когда мне было пятнадцать, и я мечтала, что вы придёте на мой выпускной, но вы остались дома с Аней, у которой болел живот. Я была ею всегда, когда вам это было выгодно.
Лиза прошла в спальню, достала из сейфа конверт, который накануне получила от крупного клиента. Вернулась, положила его на стол.
— Здесь хватит на операцию и реабилитацию. Можете забирать.
Отец взял конверт дрожащими руками.
— Спасибо, дочка. Мы вернём...
— Не надо возвращать, — перебила Лиза. — И не надо звонить, писать, приходить. Считайте, что вы всё отдали правильной дочери. Той, которую любили. А я... я буду жить своей жизнью. Без вас.
— Ты не можешь так, — мать схватилась за сердце. — Мы семья.
— Семья? — Лиза усмехнулась печально. — Семья это когда любят всех детей одинаково. Когда гордятся успехами каждого. Когда поддерживают не только слабого, но и сильного, потому что сильному тоже бывает тяжело. Мне было тяжело всю жизнь, но вы этого не видели. Потому что не хотели видеть.
Она открыла дверь.
— Уходите. Пожалуйста.
Родители собирались медленно, мать всхлипывала, отец молчал. У порога мать обернулась:
— А если Анечка придёт к тебе? Попросит помощи?
Лиза посмотрела на неё долгим взглядом.
— Скажите Ане, что у неё нет старшей сестры. Так будет честнее. И для неё, и для меня.
Дверь закрылась за ними мягко, без хлопка. Лиза прислонилась к ней спиной, медленно сползла на пол. Села, обхватив колени руками, и сидела так долго, пока за окном не начало темнеть.
Телефон завибрировал. Сообщение от матери: «Спасибо, дочка. Прости нас. Мы правда любили тебя, просто не умели показать. Если передумаешь — мы всегда тебя ждём».
Лиза смотрела на экран, и буквы расплывались. Она не ответила. Положила телефон экраном вниз и долго сидела в темнеющей квартире, не включая свет. За стеной у соседей играла музыка, кто-то смеялся, звенели бокалы — обычный вечер обычной семьи. А у неё внутри было пусто и гулко, как в зале после того, как все ушли, а ты остался убирать стулья.
Она думала, что станет легче. Все эти годы ей казалось: вот скажу им всё в лицо, выложу всё, что копилось, и отпустит. Но не отпускало. Боль не уходит оттого, что её произнесли вслух. Она просто меняет форму — из острой становится тупой, ноющей, такой, с которой можно жить, но которую нельзя забыть.
Прошла неделя. Лиза вернулась к работе, к своим проектам, к ритму, который сама себе выстроила за годы одиночества. Она была хорошим архитектором — из тех, кому доверяют сложные объекты и не торгуются о цене. Коллеги уважали её за собранность и за то, что она никогда не подводила. «Лиза — это надёжно», — говорили о ней. Надёжно. Всё то же слово, которым родители когда-то оправдывали своё невнимание. Ты справляешься, значит, тебе не нужна помощь.
В пятницу вечером, когда она уже собиралась домой, на телефон пришёл звонок с незнакомого номера. Лиза почти сбросила его — не любила чужие номера, — но что-то заставило ответить.
— Лиза? — голос был молодым, дрожащим. — Это... это я. Аня.
Лиза замерла у выхода из офиса, придерживая дверь.
— Что тебе нужно?
— Ничего, — быстро ответила сестра. — То есть... я не за деньгами. Я знаю, ты, наверное, так подумала. Я просто... можно мы встретимся? Поговорить.
— Нам не о чем говорить.
— Папа в больнице, — сказала Аня. — Операция послезавтра. Я хотела... Лиз, пожалуйста. Один раз. Я приду, куда скажешь.
Лиза молчала так долго, что Аня переспросила: «Ты тут?» И тогда, сама не понимая зачем, Лиза назвала кафе недалеко от своего дома. Может быть, из любопытства. Может быть, потому что три года представляла себе этот разговор и хотела наконец закрыть дверь не в темноту, а зная, что именно остаётся по ту сторону.
Аня пришла раньше неё. Лиза увидела её ещё с улицы через витрину и не сразу узнала. В её памяти Аня осталась холёной, ухоженной, в дорогой одежде, с маникюром и презрительно поджатыми губами. Та Аня всегда смотрела на старшую сестру чуть свысока — как на прислугу, которая по случайности оказалась родственницей. Эта женщина за столиком была другой. Похудевшая, в простой куртке, без косметики, с обкусанными ногтями. Она сидела, сжав в руках стакан воды, и смотрела в одну точку.
Лиза вошла, села напротив. Аня вздрогнула, подняла глаза.
— Привет, — сказала тихо.
— Привет.
Они молчали. Официантка принесла Лизе кофе, и эта пауза дала им обеим время собраться.
— Ты изменилась, — наконец сказала Лиза.
— Жизнь изменила, — Аня усмехнулась, и в этой усмешке не было прежнего высокомерия — только усталость. — Знаешь, я ведь думала, что ненавижу тебя.
— Взаимно.
— Нет, послушай, — Аня подалась вперёд. — Я думала, что ты — та самая правильная дочь, которой всё даётся легко. Ты ведь была отличницей, поступила сама, работу нашла сама, квартиру купила. А я... я вечно была в твоей тени. Мама с папой говорили: «Вот Лиза в твоём возрасте уже всё умела». «Бери пример с сестры». Я росла с ощущением, что я хуже. Что меня держат за дурочку.
Лиза замерла с чашкой в руке.
— Что?
— Что слышала, — Аня горько улыбнулась. — Они мне тебя в пример ставили. Постоянно. «Лиза бы так не сделала», «Лиза бы справилась». Я ненавидела тебя за то, что ты идеальная.
Лиза почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всю жизнь она была уверена, что Аню любили больше, что ей доставалось всё, а старшая дочь оставалась в стороне. И вот теперь сестра говорит, что выросла с тем же чувством — отвергнутости, недостаточности, тени.
— Они мне тебя в пример не ставили никогда, — медленно проговорила Лиза. — Они меня просто... не замечали. Все деньги, всё внимание — тебе. Дачу продали ради тебя. Машину продали ради тебя.
— Ради меня? — Аня нахмурилась. — Лиз, они мне ничего не давали. Точнее, давали, но... — она запнулась. — Знаешь, что было с тем «бизнес-проектом», на который ты дала им деньги три года назад?
— Просвети меня.
— Никакого бизнеса не было, — Аня отвела взгляд. — То есть я правда хотела открыть кофейню. Но деньги, которые они мне передали... их было меньше, чем ты дала. Гораздо меньше. Часть они оставили себе. На лекарства, на жизнь. Им было стыдно просить у тебя на себя — ты ведь уже один раз попрекнула их этим. Поэтому они придумывали меня. Я была удобным предлогом. «Ане на бизнес», «Ане на квартиру». Так проще выпросить, чем сказать: «Дочь, нам самим не хватает на жизнь».
Лиза поставила чашку. Руки её слегка дрожали.
— Ты хочешь сказать...
— Я хочу сказать, что нас обеих использовали, только по-разному, — Аня говорила тихо, но твёрдо. — Тебя — как кошелёк. Меня — как оправдание. Они столкнули нас лбами, чтобы мы не дружили, чтобы каждая считала другую любимицей. Так им было спокойнее. Пока мы враждовали, мы не задавали лишних вопросов.
В кафе было тепло, пахло корицей и свежей выпечкой, но Лизу пробрал озноб. Она вспомнила сотни мелких моментов своей жизни под новым углом — и каждый из них вдруг заиграл иначе. Мать, говорящая ей: «Будь умницей, ты же не такая, как Аня». Отец, вздыхающий: «Хоть на тебя можно положиться». Она всегда слышала в этом обиду — почему от неё требуют, а от Ани нет. И ни разу не подумала, что Аня, может быть, слышала ровно противоположное и обижалась с такой же силой.
— Кофейня прогорела, — продолжала Аня. — Через полгода. Я не умела вести дела, никто меня не научил, а меня всю жизнь убеждали, что я ни на что не способна, так что я и не верила, что справлюсь. Влезла в долги. Потом нашла работу — обычную, официанткой, потом администратором. Сейчас вот учусь на бухгалтера, заочно. Сама плачу. Знаешь, как это странно — в тридцать четыре года впервые делать что-то самой?
— Знаю, — тихо сказала Лиза. — Только я делала это с восемнадцати.
— Да, — Аня кивнула. — Тебе досталось раньше. Может, поэтому ты сильнее.
Они снова замолчали. И в этом молчании было что-то новое — не враждебность, а осторожное, хрупкое узнавание. Две женщины, которые всю жизнь смотрели друг на друга через кривое зеркало и впервые увидели настоящие лица.
— Зачем ты пришла? — спросила Лиза. — На самом деле.
— Чтобы извиниться, — Аня посмотрела ей прямо в глаза. — За то, что считала тебя врагом. За то, что брала то, что они мне совали, и не задумывалась, откуда это. Я была эгоисткой, Лиз. Избалованной, слепой эгоисткой. Но я не знала, что за каждую вещь, которую мне покупали, кто-то платил твоими деньгами и твоими нервами. Честно — не знала. Узнала только недавно, когда мама в больничном коридоре расплакалась и всё рассказала. Про дачу. Про машину. Про то, что они от тебя отказались, когда ты отказала.
Лиза почувствовала, как защипало в глазах.
— Они сказали, что я им больше не дочь.
— Я знаю. И мне за них стыдно, — Аня сжала её руку через стол. Лиза не отстранилась, хотя в первую секунду хотела. — Но я не за этим прошу прощения. Я прошу прощения за себя. За то, что у меня всю жизнь была сестра, а я этого не ценила. Что мы могли бы быть друг у друга, а вместо этого были чужими по их вине и по нашей глупости.
По щеке Лизы скатилась слеза. Она быстро смахнула её.
— Папа правда болен? — спросила она. — Или это снова...
— Правда, — твёрдо сказала Аня. — Я сама ходила к врачу, видела снимки. Сердце. Операцию назначили. Деньги, которые ты дала, пошли именно туда — я проследила, оплатила счёт сама, чтобы наверняка. Лиз, я не за деньгами пришла. Хочу, чтобы ты это услышала. Я ни копейки у тебя не прошу. Если хочешь, я даже верну тебе то, что смогу, частями. Я работаю, я справлюсь.
Лиза смотрела на сестру и не узнавала её. Та Аня, которую она помнила, никогда бы не сказала «я справлюсь». Та Аня умела только просить. А эта — сидела перед ней повзрослевшая, потрёпанная жизнью, но настоящая.
— Не надо возвращать, — сказала Лиза. — Это для папы. Пусть будет.
Аня кивнула, и в её глазах блеснули слёзы.
— Спасибо.
Они просидели в кафе ещё два часа. Говорили обо всём — о детстве, которое каждая помнила по-своему, о том, как мать пекла блины по воскресеньям, а они дрались за последний с вареньем, о том, как однажды вместе спрятались в шкафу, когда родители ссорились, и Аня — маленькая, лет пяти — шептала старшей сестре: «Лиза, ты меня не бросишь?» А Лиза отвечала: «Никогда». Они обе помнили этот момент. И обе плакали, вспоминая его, потому что потом жизнь развела их так далеко, что слово «никогда» обернулось тремя годами молчания.
— Я тебя тогда не бросила, — сказала Лиза. — Это вы все меня бросили.
— Я знаю, — Аня опустила голову. — И мне нет оправдания. Но я здесь сейчас. Если ты позволишь.
Операция прошла через день. Лиза не поехала в больницу — пока не могла, что-то внутри ещё не отпустило, рана была слишком свежей. Но она звонила Ане. Каждый день. Спрашивала, как отец, как мать, как сама Аня держится. И с каждым звонком стена, которую она выстроила вокруг себя за тридцать с лишним лет, давала маленькую трещину — не разрушалась, нет, но впускала немного света.
Отец перенёс операцию тяжело. Несколько дней врачи говорили осторожно, без обещаний. И на четвёртую ночь, когда Аня позвонила в слезах и сказала: «Лиз, ему совсем плохо, он зовёт тебя», — Лиза, не раздумывая, вызвала такси и поехала в больницу через весь ночной город.
Она шла по гулкому больничному коридору, и сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. У дверей реанимации стояла мать — постаревшая, согнутая, с заплаканным лицом. Увидев Лизу, она бросилась к ней, но остановилась в шаге, не решаясь обнять. Между ними стояли все непрощённые обиды.
— Ты пришла, — прошептала мать.
— Я пришла к отцу, — ответила Лиза. — Не к тебе. Пока — не к тебе.
Мать кивнула, принимая это. И, кажется, впервые в жизни — приняла без попытки оправдаться, без перевода стрелок на Аню, без «ты же сильная, ты поймёшь». Просто кивнула и отступила в сторону.
Отца перевели из реанимации в палату только под утро — кризис миновал. Врач сказал, что он будет жить, что операция всё-таки удалась, что нужно время. Лиза вошла в палату, когда за окном уже светлело. Отец лежал бледный, осунувшийся, с трубками, но в сознании. Увидев её, он попытался улыбнуться.
— Дочка, — выдохнул он.
Лиза села на край стула рядом с кроватью. Долго молчала.
— Я не знала, что вы Ане меня в пример ставили, — сказала она наконец. — Всю жизнь думала, что вы её любите больше.
— Мы вас обеих... не так любили, как надо было, — отец говорил с трудом, делая паузы. — Мы были плохими родителями, Лиза. Не злыми. Просто... глупыми и трусливыми. Тебя сделали взрослой раньше времени, а Аню так и не дали повзрослеть. И обеих этим обидели. Я понял это только здесь, на этой койке. Когда думаешь, что умираешь, всё становится... простым.
Лиза смотрела на его руки — те самые руки, которые когда-то строили с ней баню на даче, подавали ей гвозди, держали молоток. Руки, которые продали эту дачу не спросив. И вдруг она поняла, что больше не чувствует той испепеляющей обиды. Не потому, что простила всё разом — простить такое за один разговор невозможно. А потому, что увидела наконец живых, слабых, ошибавшихся людей вместо тех всесильных судей, которыми они были в её памяти.
— Я тебя не прощаю, — сказала она тихо. — Пока не могу. Но я хочу попробовать. Когда-нибудь. Если ты дашь мне время.
— Времени у меня теперь, может, и немного, — он усмехнулся слабо.
— Тогда не трать его на глупости, — Лиза взяла его за руку. — Живи. Поправляйся. А там посмотрим.
Он сжал её ладонь — слабо, но крепче, чем она ожидала.
Прошло полгода. Отец поправился — медленно, но верно. Лиза не вернулась в семью так, как будто ничего не было; этого и не могло случиться. Но она вернулась иначе — на своих условиях, держа дистанцию, которую сама выбирала. С матерью отношения остались прохладными и вежливыми; слишком много невысказанного стояло между ними, и Лиза не торопила себя. Прощение, поняла она, это не подарок, который вручают по требованию. Это путь, по которому идёшь сам, в своём темпе, и никто не вправе тебя подгонять.
А вот с Аней всё сложилось неожиданно тепло. Они стали видеться — сначала раз в месяц, потом чаще. Аня сдала экзамены, устроилась бухгалтером в небольшую фирму, съехала с убитой съёмной квартиры в нормальную. Однажды она пришла к Лизе с тортом и бутылкой вина и сказала:
— Я первую зарплату на новой работе получила. Хочу отметить с сестрой.
И Лиза, глядя на неё, вдруг подумала, что вот это — настоящее. Не дача, не машина, не конверты с деньгами. А две взрослые женщины, которые наконец-то выбрали друг друга сами, без принуждения, без вражды, выросшей из родительской лжи.
— Помнишь шкаф? — спросила Лиза, разливая вино.
— Какой шкаф?
— В который мы прятались в детстве. Ты ещё спрашивала, не брошу ли я тебя.
Аня рассмеялась, и глаза её заблестели.
— Помню. Ты сказала — никогда.
— Я тогда соврала, получается, — Лиза грустно улыбнулась. — Мы потерялись на много лет.
— Зато нашлись, — Аня подняла бокал. — Лучше поздно. За нас, Лиз. За то, что мы перестали быть оружием в чужих руках и стали просто сёстрами.
Они чокнулись. За окном падал первый снег, тихий и медленный, накрывая город белым покрывалом, как будто стирая старые следы, чтобы можно было начать заново.
И Лиза подумала, что, может быть, она всё-таки была правильной дочерью. Не той, что приносила пользу. А той, что в конце концов нашла в себе силы не повторить ошибок своих родителей — не выбирать между людьми, не превращать любовь в долг, не строить семью на молчании и обидах. Той, что научилась говорить правду вслух, даже когда это больно. И той, что, несмотря на всё, оставила в своём сердце место для тех, кто причинил ей боль, — не из слабости, а из силы, которой у неё всегда было в избытке.
Снег всё падал. А в тёплой квартире смеялись две сестры, и впервые за очень долгое время в этом смехе не было ни тени горечи.
