В конце марта Андрей пришёл домой почти на два часа раньше обычного. Я услышала, как открылась дверь, крикнула из кухни: «Ты чего так рано?», но ответа не получила.
Он даже ботинки не снял. Прошёл в спальню, открыл антресоль и достал старую спортивную сумку.
Я пошла следом с кухонным полотенцем в руках.
— Андрюш, что случилось?
Он складывал футболки. Не аккуратно, как обычно, а просто бросал внутрь. Потом добавил бельё, зарядку, бритву.
— Поживу пока у Кости.
Я сначала решила, что ослышалась.
— В каком смысле — поживёшь?
— В прямом.
Он застегнул боковой карман сумки и только тогда посмотрел на меня.
— Почти четыреста тысяч, Оль.
Сумма ударила сразу.
И я совершила, наверное, худшую ошибку из всех возможных.
Не спросила, почему муж собирает вещи.
Не спросила, что он чувствует.
Не спросила даже, откуда он узнал.
Я сказала:
— Я верну. Рита обещала летом часть отдать. У неё работа должна появиться с июня, официальная…
Андрей остановился.
Посмотрел на меня так, будто до последней секунды надеялся услышать что-то другое.
— Ты даже не спросишь, откуда я знаю?
Я замолчала.
— Откуда?
— С января.
— Что с января?
— Я знаю с января. Два месяца с этим живу.
Вот тогда мне стало страшно.
Не из-за денег.
Два месяца мы ужинали за одним столом, выбирали плитку для квартиры, которую собирались покупать, обсуждали ипотеку. В феврале ездили к его матери на день рождения. На прошлой неделе смотрели диваны.
А внутри него всё это время уже происходил какой-то другой брак, о котором я ничего не знала.
— Почему ты молчал?
Он усмехнулся.
— Очень хороший вопрос.
Андрей взял сумку.
— Костя с Иркой мне диван отдадут. Мне надо немного пожить отдельно.
— Андрей, стой. Давай поговорим.
— Я полтора года разговариваю.
— Со мной?
Он ничего не ответил.
Дверь закрыл аккуратно. Даже сейчас не хлопнул, потому что этажом ниже недавно родился ребёнок и Андрей всегда ругался, когда кто-нибудь гремел дверями.
Я ещё несколько минут стояла в прихожей.
Потом позвонила Рите.
Мы дружили со школы.
В четырнадцать лет сидели за одной партой, в восемнадцать вместе сдавали вступительные, в двадцать пять она была свидетельницей на моей свадьбе. Рита знала, кого я впервые поцеловала, почему три года не разговаривала с отцом и сколько я на самом деле весила перед отпуском, хотя всем называла цифру на четыре килограмма меньше.
Если мне было плохо, я звонила ей.
Если хорошо — тоже.
Поэтому она приехала через сорок минут после звонка. С бутылкой вина и мандаринами.
Увидев меня на полу возле батареи, Рита скинула кроссовки и сказала:
— Только не реви. Может, это вообще к лучшему.
Я подняла голову.
— Он знает про деньги.
Она на секунду отвела глаза.
Совсем ненадолго.
Но я заметила.
— Ты ему сказала?
— Оль, мы случайно встретились зимой возле магазина. Он спросил, как у меня дела, я сказала, что ты помогаешь.
— Про четыреста тысяч?
— Не сразу про четыреста. Потом разговор зашёл.
Она прошла на кухню, достала бокалы так уверенно, словно была у себя дома.
Впрочем, почти так и было. У Риты много лет лежал ключ от нашей квартиры.
— Ты знала, что я ему не говорю.
— Откуда мне знать, что ты скрываешь от собственного мужа такие суммы?
Я смотрела на неё.
— Я тебе рассказывала.
— Ты много чего рассказываешь.
Она налила вино.
— И вообще, Оль, если ты боялась ему сказать, значит, проблема не во мне. Нормальный муж не устраивает трагедию из-за того, что жена помогла подруге.
В тот вечер мне очень хотелось ей поверить.
Правда про деньги выглядела плохо, и я это понимала.
Началось всё с восемнадцати тысяч на курсы маникюра. Рита потеряла очередную работу и решила переучиться. Я сама предложила помощь.
Через два месяца ей понадобился стоматолог.
Потом она бросила курсы.
На кредитной карте накопились проценты.
Потом закончились деньги за аренду.
Каждый отдельный перевод казался небольшим и временным.
— Отдам, как устроюсь.
— Не переживай, Оль.
— Последний раз, честно.
Первые деньги я брала из своих.
Потом залезла в общий накопительный счёт, где мы с Андреем собирали первоначальный взнос на квартиру.
Однажды он заметил перевод и спросил.
Я честно сказала про Риту.
Андрей тогда не ругался.
— Помочь человеку можно. Только давай не из квартирных денег.
— Хорошо.
Я согласилась.
И продолжила.
Чтобы Андрей не заметил, в нашей домашней таблице я ставила сумму, которая должна была лежать на счёте, а не ту, которая лежала на самом деле.
Каждый раз говорила себе: успею вернуть.
До покупки ещё год.
До покупки ещё восемь месяцев.
Рита скоро устроится.
Я возьму премию.
Ничего страшного не произошло.
Так почти четыреста тысяч превратились в тайну.
После ухода Андрея Рита сидела со мной до ночи. Я рассказывала, как он собирал вещи, каким голосом говорил, а она гладила меня по плечу.
— Оль, ты просто привыкла думать, что у вас идеальный брак.
— Я так не думаю.
— Думаешь. У вас всё по расписанию: деньги, квартира, отпуск, потом ребёнок. А ты сама где?
Сейчас я понимаю, что фраза была подготовлена давно.
Тогда она показалась почти мудрой.
Через несколько дней Андрей написал, что хочет забрать ещё часть вещей.
Я попросила встретиться.
Он работал на объекте возле Речного вокзала. Налаживал вентиляцию в новом торговом центре. Мы сели в единственном открытом кафе среди ещё закрытых магазинов.
Он заказал американо.
Я чай, к которому даже не прикоснулась.
— Скажи прямо, — начала я. — Ты ушёл из-за денег?
Андрей долго крутил бумажный стакан.
— Не только.
— Тогда из-за чего?
Он посмотрел на меня.
— Ты правда считаешь меня человеком без амбиций?
Я не сразу поняла.
— Что?
— Что я тринадцать лет сижу на одном месте, гайки кручу и ничего больше не способен сделать.
У меня похолодели руки.
Это были мои слова.
Не дословно.
Но мои.
Я сказала их Рите почти два года назад после большой ссоры с Андреем.
Ему тогда предложили работу в Калуге. Должность выше, зарплата лучше, но пришлось бы переезжать. Я уже мысленно представила, как мы начинаем новую жизнь, а Андрей отказался.
Сказал, что не хочет бросать родителей и ввязываться в неизвестность.
В тот вечер я была злая.
Позвонила Рите и наговорила много лишнего.
Что Андрей боится перемен.
Что всю жизнь просидит на заводе.
Что иногда мне кажется, будто я одна толкаю нашу семью вперёд.
— Рита рассказала?
— Рассказала.
— Когда?
— Полтора года назад.
Я даже переспросила:
— Полтора?
Он кивнул.
Оказалось, Рита написала ему сама.
«Андрей, только Оле не говори. Я за неё переживаю».
Сначала было одно сообщение.
Потом ещё.
Она рассказывала ему, что я жалуюсь на его нерешительность. Что мне скучно. Что я хотела бы больше путешествовать, а он всё время думает о деньгах. Что меня раздражает его работа. Что я иногда сомневаюсь, правильно ли вообще вышла замуж.
Самое страшное — большую часть этих фраз я действительно произносила.
Но произносила в разные дни.
В разном настроении.
После ссор.
После двух бокалов вина.
В моменты, когда человеку нужен не протокол его слов, а безопасное место, где можно выпустить пар и на следующий день успокоиться.
Рита собирала эти куски полтора года и относила Андрею.
— А ты почему мне ничего не сказал? — спросила я.
Он опустил глаза.
— Не знаю.
— Отличный ответ.
— Потому что сначала было стыдно.
— За что?
— За то, что обсуждаю жену с её подругой.
Я молчала.
— Потом она стала писать, когда мы с тобой ссорились. И иногда попадала точно в то, о чём я сам думал.
— Например?
— Что ты решаешь всё за двоих.
Мне стало обидно.
— Я?
— Да.
Он загибал пальцы не демонстративно, скорее пытаясь сам сформулировать.
Мы копим на квартиру, потому что ты решила, что нам пора покупать. Район выбрала ты. Когда я заговорил про работу с Костей, ты сказала: «После ипотеки». Когда я хотел взять другую машину, ты посчитала, что сейчас это невыгодно. Про ребёнка мы тоже всё время говорим в формате «когда ты будешь готова».
— Но ты соглашался!
— Вот именно.
Он устало провёл ладонью по лицу.
— Я соглашался. Потом молчал. Потом жаловался Рите. Так что не надо сейчас делать вид, что она меня загипнотизировала.
Это было неприятнее всего.
Мне хотелось получить простую историю.
Есть я.
Есть муж.
Есть плохая подруга, которая решила разрушить наш брак.
Но Андрей отказывался давать мне такую историю.
— Она полтора года настраивала тебя против меня.
— Она делала это.
— Тогда почему ты её защищаешь?
— Я не защищаю. Я говорю, что отвечал ей сам.
Он допил кофе.
— Иногда встречался с ней.
— Что?
— Пару раз пили кофе.
У меня всё внутри провалилось.
— У вас что-то было?
— Нет.
— Андрей.
— Ничего не было. Ни разу.
Я поверила.
Не потому, что была наивной. Просто слишком хорошо его знала.
И потом выяснилось, что Рите действительно нужен был не Андрей.
На следующий день я приехала к ней без предупреждения.
Она снимала комнату возле метро вместе с двумя девушками. Открыла мне в домашнем халате и сразу сказала:
— Я знала, что придёшь.
— Зачем?
— Что зачем?
— Полтора года, Рит.
Она отошла в сторону.
— Заходи, если собираешься устраивать сцену. Соседям не обязательно слушать.
Я вошла.
В коридоре висел мой старый пуховик, который я отдала ей прошлой зимой. На полке стояли сапоги, тоже когда-то мои.
Это почему-то подействовало сильнее переписки.
Я смотрела на вещи и думала, сколько всего отдала человеку, которому доверяла.
— Ты хотела Андрея?
Рита рассмеялась.
— Господи. Нет.
— Тогда зачем?
— Потому что ты была несчастна.
— Это ты решила?
— Ты сама мне рассказывала.
— Я жаловалась подруге.
— Какая разница?
— Огромная.
Рита села на тумбу.
— Нет, Оль. Разницы нет. Ты приходила ко мне и рассказывала, какой он скучный, как тебя всё достало, как ты могла бы жить лучше. А потом возвращалась домой, надевала свои тапочки и играла счастливую жену.
— И поэтому ты решила всё передать ему?
— Сначала нет.
— А потом?
Она долго молчала.
Потом вдруг сказала:
— Мне надоело быть приложением к твоей семье.
Я не поняла.
— Что?
— Семь лет, Оля. Семь лет у тебя всегда Андрей первый.
— Он мой муж.
— Именно!
Она повысила голос.
— Раньше мы могли три часа сидеть на кухне. Могли сорваться куда-нибудь вечером. Потом началось: «Рит, я не могу, мы с Андреем фильм смотрим». «Я перезвоню, Андрей пришёл». «В воскресенье не получится, мы к его маме».
— Так выглядит взрослая жизнь.
— Твоя.
Рита усмехнулась.
— А моя всё это время выглядела так: я прихожу к вам в гости и чувствую себя бедной родственницей. Ты мне вещи отдаёшь. Деньги переводишь. Ужином кормишь.
— Я тебе помогала!
— Вот именно. Помогала.
Она сказала это так, будто слово было ругательством.
— Тебе нравилось мне помогать, Оль. У тебя квартира в планах, нормальный муж, накопления. А рядом Рита, у которой снова ничего не получилось. Очень удобно чувствовать себя хорошей.
Я уже открыла рот, чтобы возразить.
И не смогла.
Потому что кусок правды в этом был.
Я действительно часто предлагала помощь первой.
Иногда даже слишком настойчиво.
«Возьми куртку, ты всё равно новую не купишь».
«Давай я оплачу».
«Тебе сейчас нужнее».
Я считала это заботой.
Но, возможно, иногда в этой заботе было что-то от желания быть той, у кого жизнь сложилась лучше.
— Значит, ты решила развалить мой брак?
— Я ничего не разваливала. Я говорила Андрею правду.
— Мою правду без меня.
Рита замолчала.
— Ты хотя бы один раз сказала мне: «Оля, я переписываюсь с твоим мужем»?
— Нет.
— Почему?
Она отвела глаза.
Вот и ответ.
— А деньги? — спросила я.
— Что деньги?
— Ты вернёшь их?
Рита удивилась.
— Какие?
— Четыреста тысяч.
— Ты мне их давала.
— В долг.
— Ты никогда так не говорила.
Я вспомнила.
«Потом разберёмся».
«Не парься сейчас».
«Отдашь, когда сможешь».
Расписок не было.
Сроков не было.
И снова оказалось, что часть проблемы создала я сама.
— Понятно.
Я пошла к двери.
— Оль.
Обернулась.
— Я правда не хотела, чтобы вы развелись.
— А чего хотела?
Рита не ответила сразу.
— Чтобы ты хоть раз выбрала меня.
Вот тогда я окончательно поняла, что восстанавливать там нечего.
Не потому, что Рита оказалась чудовищем.
А потому, что взрослый человек полтора года наказывал меня за то, что наша школьная дружба перестала быть главным центром моей жизни.
Я ушла.
Замок дома поменяла через неделю. Рита сказала, что свой ключ потеряла. Возможно, и правда.
Квартира, ради которой всё началось, должна была покупаться в мае.
Нам нравилась двушка на Ватутина. Кирпичный дом, большая кухня, окна во двор. Мы даже спорили, какой этаж лучше.
Из-за денег, которые я отдала Рите, не хватало до первоначального взноса.
Тогда я сделала то, что умела лучше всего.
Сама решила проблему.
Продала машину.
Моему «Солярису» было семь лет. Покупала его ещё до свадьбы, поэтому юридически всё было просто. Продала быстро, дешевле, чем могла бы, потому что боялась потерять квартиру.
Плюс нашла подработку по субботам.
Через две недели на счёте снова лежала нужная сумма.
Я позвала Андрея.
Он всё ещё жил у Кости.
Домой подниматься не захотел, поэтому разговаривали в машине.
Я показала баланс.
— Всё вернула.
Он несколько секунд смотрел на телефон.
— Где машина?
— Продала.
— Когда?
— На прошлой неделе.
Он вернул мне телефон.
— Ты опять сделала всё одна.
Я не выдержала.
— Да что тебе ещё надо? Я исправила свою ошибку!
— Я не просил тебя продавать машину.
— А откуда было взять деньги?
— Можно было спросить меня.
— Я хотела спасти квартиру!
— А я сейчас вообще не уверен, что хочу эту квартиру.
Вот тут уже я смотрела на него как на сумасшедшего.
— Мы три года копили.
— Знаю.
— Полгода искали.
— Знаю.
— И теперь ты передумал?
— Не сейчас передумал.
Он долго молчал.
Потом рассказал то, что, как выяснилось, пытался говорить мне дважды.
Его друг Костя несколько лет развивал небольшую компанию по монтажу и обслуживанию вентиляции. Звал Андрея к себе партнёром по технической части.
Сначала денег было бы меньше.
Заказов нестабильно.
Но Андрей хотел попробовать.
— Почему я про это почти ничего не знаю?
— Потому что первый раз ты сказала: «Давай после квартиры».
Я вспомнила.
— А второй?
— То же самое.
Мне стало неуютно.
— Я думала, мы вместе решили.
— Нет. Ты решила, а я согласился.
— Какая удобная позиция.
— Очень.
Он посмотрел на меня.
— Именно поэтому я тоже виноват.
Два дня спустя Андрей сам приехал домой.
Сказал, что отказался от квартиры на Ватутина.
Хозяева были недовольны, но задаток мы ещё не вносили.
Я села в прихожей.
— Тогда чего ты хочешь?
— Пока ничего покупать.
— А с нами что?
— Не знаю.
— Замечательно.
— Оль, я серьёзно. Я не хочу сейчас брать ипотеку на двадцать лет просто для того, чтобы доказать, что мы помирились.
— А ты вообще хочешь мириться?
Андрей посмотрел на меня.
— Хочу понять, можем ли.
Это был не тот романтический ответ, которого хочется от мужа после семи лет брака.
Но он был честным.
Следующие два месяца оказались тяжелее первой недели.
Никакого одного разговора, после которого мы обнялись и начали новую жизнь, не случилось.
Мы говорили несколько раз.
Ссорились.
Замолкали.
Снова возвращались.
Я впервые услышала, как Андрей на самом деле относился к некоторым моим решениям.
Он впервые услышал, как меня раздражало его вечное «мне всё равно, решай сама», после которого любой выбор автоматически становился моей ответственностью.
— Ты говоришь, что я всё решаю, — сказала я однажды. — Но когда я спрашиваю, куда ехать в отпуск, ты отвечаешь: «Куда хочешь».
— Потому что мне правда всё равно.
— А потом через три года выясняется, что я всех тащу туда, куда хочу.
Он задумался.
— Ладно. Это справедливо.
Мы впервые говорили не через Риту.
Наверное, поэтому временами было настолько неприятно.
Андрей ушёл с завода в конце мая.
Я боялась этой затеи и честно сказала:
— Мне страшно, что у тебя первые месяцы не будет нормального дохода.
— Мне тоже.
— Но я не буду отговаривать.
— Спасибо.
— Только если через месяц придёшь и скажешь, что я разрешила тебе уволиться, я тебя выгоню.
Он рассмеялся.
Это был первый нормальный смех между нами за долгое время.
Первый месяц у Кости оказался плохим.
Денег Андрей получил меньше половины старой зарплаты. Возвращался злой, пах монтажной пеной и один вечер действительно сказал:
— Может, зря ушёл.
Раньше я немедленно ответила бы: «Я же говорила».
Вместо этого спросила:
— Хочешь обратно?
— Нет.
— Тогда не зря.
Он постепенно вернулся домой.
Сначала оставался на выходные.
Потом в среду не уехал к Косте.
Потом в прихожей снова появились его рабочие ботинки.
Спортивную сумку он разобрал только через две недели.
Я не спрашивала, означает ли это, что теперь всё хорошо.
Всё хорошо не было.
Но снова стало нашим.
В июне позвонила Рита.
Я увидела имя на экране и минуту просто смотрела.
Потом ответила.
— Оль, привет! Слушай, выручишь до зарплаты? Пятнадцать тысяч. Хозяйка совсем озверела.
Тон был такой, будто весны не существовало.
Я стояла в прихожей возле нового замка.
— Нет, Рит.
Тишина.
— В смысле?
— Не дам.
— У тебя нет?
— Есть.
— Тогда почему?
— Потому что больше не хочу.
Рита коротко засмеялась.
— Ты всегда была жадная. Просто хорошо маскировалась.
Раньше эта фраза заставила бы меня оправдываться.
Я бы напомнила про все переводы, одежду, ужины.
Теперь сказала:
— Может быть.
И положила трубку.
Потом минут десять сидела на кухне.
Мне не было легко.
Мы знали друг друга больше половины жизни.
Иногда до сих пор возникает автоматическое желание написать ей. Услышу какую-нибудь старую песню и думаю: Рита бы поняла. Вижу смешного человека в метро — раньше сразу отправила бы ей сообщение.
Потеря дружбы оказалась другой, чем я представляла.
Не громкой.
Просто у тебя много лет был человек, которому можно отправить первое попавшееся в голову предложение.
А потом его больше нет.
Четыреста тысяч Рита так и не вернула.
Я пару раз консультировалась, можно ли что-то сделать юридически, но доказательств займа почти не было. Переписка выглядела скорее как моя добровольная помощь.
Сначала меня это бесило.
Потом я решила считать эти деньги очень дорогой платой за урок.
Машины тоже долго не было.
На работу ездила с пересадкой. И каждый дождливый понедельник проклинала одновременно Риту, Андрея и саму себя.
Двушку на Ватутина купили другие люди.
Осенью мы начали иногда смотреть объявления, но уже совсем иначе.
Не «нам срочно надо купить квартиру».
А:
— Тебе этот район нравится?
— Нет.
— Почему?
— До работы далеко.
— Хорошо, смотрим дальше.
Казалось бы, мелочь.
Для нас — новая система управления государством.
Все накопления теперь лежат на счёте, который видим оба.
Первое время меня это раздражало.
Я воспринимала прозрачность как контроль.
Потом однажды сама спросила:
— Ты на прошлой неделе сорок тысяч снимал. На что?
Андрей засмеялся.
— Отлично. Контроль теперь двусторонний.
Оказалось, покупал инструмент.
К июлю у него начало получаться с новой работой.
Сначала небольшие объекты, потом Костя отдал ему целый ресторан. Андрей почти неделю возвращался домой после полуночи.
В ночь после сдачи приехал около часа.
Я проснулась от шума на кухне.
Он сидел в футболке и ел прямо из сковородки вчерашние макароны.
— Ну как?
— Сдал.
— Нормально?
— Заказчик ужасный человек.
— Значит, нормально.
— Нормально.
Я налила ему воды.
Несколько минут мы молчали.
Потом Андрей сказал:
— На следующей неделе машину смотреть поеду.
Я напряглась.
Он заметил.
— Рабочую. С большим багажником. Не куплю без тебя.
Я усмехнулась.
— Спасибо за великодушие.
— Просто съезди со мной.
— Съезжу.
Он помолчал.
— Я ещё кое-что хотел сказать.
— Что?
— Я Рите тоже писал.
Я посмотрела на него.
— Я знаю.
— Нет. Я хочу нормально сказать. Это не было так, что она полтора года капала мне на мозги, а я несчастный всё впитывал. Мне нравилось с ней говорить.
Вот теперь стало неприятно.
— Почему?
— Потому что с ней можно было пожаловаться на тебя и ничего не решать.
Очень честный ответ.
— Удобно.
— Очень.
Он отложил вилку.
— И когда я в январе узнал про деньги, я два месяца не говорил не потому, что готовился уйти. Я ждал, что ты сама скажешь.
— Не сказала.
— Нет.
— А ты снова молчал.
— Да.
Мы посмотрели друг на друга.
— Хорошая у нас была система, — сказала я.
— Надёжная.
Я впервые улыбнулась.
Андрей доел макароны, поставил сковородку в раковину и пошёл в душ.
Я осталась на кухне.
Ещё весной мне казалось, что если мы помиримся, всё должно вернуться как раньше.
Теперь я этого совсем не хотела.
Раньше мы почти не ссорились.
Я считала это признаком хорошего брака.
А оказалось, некоторые вещи мы просто не говорили друг другу.
Я — Рите.
Андрей — тоже Рите.
Забавно, что наша «лучшая подруга» в итоге знала о нашем браке больше, чем каждый из нас знал о другом.
Сейчас мы иногда спорим чаще.
Зато Андрей может сказать:
— Я не хочу эту квартиру.
А я не слышу автоматически: «Мне всё равно на наше будущее».
Я могу сказать:
— Мне страшно из-за твоей новой работы.
И он не слышит: «Ты неудачник».
Нам всё ещё есть что исправлять.
Я по-прежнему иногда принимаю решение быстрее, чем успеваю спросить его мнение.
Он по-прежнему способен три дня молчать, а потом сообщить, что давно недоволен.
Но теперь хотя бы знаем свои любимые способы всё испортить.
Недавно Андрей приехал на подержанном фургоне, который мы действительно выбирали вместе.
Машина была немытая, с царапиной на двери.
Он вышел довольный.
— Ну?
Я обошла вокруг.
— Цвет ужасный.
— Зато мотор хороший.
— Торговался?
— Конечно.
— Сколько скинул?
Назвал сумму.
Я кивнула.
— Молодец.
Андрей вдруг спросил:
— Ты с Ритой совсем не общаешься?
— Совсем.
— Жалеешь?
Я подумала.
— Иногда скучаю.
— Это не одно и то же.
— Знаю.
Он забрал из машины инструмент.
Я смотрела на него и вдруг поняла ещё одну неприятную вещь.
Рита действительно пыталась влезть между нами.
Полтора года выбирала мои худшие фразы и приносила их мужу. Подталкивала его к мысли, что рядом с ним живёт женщина, которая давно им недовольна. В какой-то момент прямо спрашивала, зачем он вообще держится за брак, если «Оля всё равно мечтает о другой жизни».
Это было предательство.
Но если бы мы с Андреем разговаривали друг с другом нормально, у Риты не получилось бы почти ничего.
Ей было куда войти только потому, что между нами уже оставались незапертые двери.
Эту мысль я не люблю.
Но именно поэтому она мне полезна.
Мы так и не купили пока новую квартиру.
Может, купим зимой.
Может, через год.
Раньше отсутствие точного плана выводило меня из себя.
Сейчас нет.
Вчера Андрей принёс каталог новостроек.
Положил на стол.
— Посмотрим вечером?
Я чуть не ответила привычное:
«Я уже всё посмотрела».
Потому что действительно посмотрела.
Вместо этого сказала:
— Давай.
Вечером мы сидели на том самом диване, листали варианты и спорили, нужен ли нам десятый этаж.
Примерно так же, как раньше.
Только теперь, когда Андрей сказал:
— Я десятый не хочу,
я не стала объяснять ему, почему он неправ.
Спросила:
— Почему?
И он ответил.
Оказывается, иногда крепкий брак начинается не с умения во всём соглашаться.
А с привычки наконец спрашивать друг друга напрямую.
