Иван очень любил природу. Никак не мог он мимо пройти, чтобы лес в порядок не привести. В августе вечерело, ночи прохладные уже стоят. Так что холодом и сыростью веять начинает, как только солнце верхушек деревьев касается. Смотрит Иван, а за забором снова куча фантиков, пластиковых бутылок и другого.
Да что за свиньи? Ну почему до мусорки-то не донести? Зачем здесь бросать? Подошел Иван, смотрит. А, видимо, днем уже местные собаки здесь поработали, растащили сладкие обертки вокруг. Достал пакет из кармана, у него всегда с собой наготовлен на всякий случай.
Начал собирать. Кучи убрал, пошел вокруг собирать. А мусор будто по всему лесу разбросан.
Не заметил, как и углубился в чащу. Темнеет уже. Слышит, кто-то всхлипывает...
Ребёнок что ли? Оглянулся вокруг, а на упавшем деревце сюрприз. Две девочки прижались друг к дружке. Уж промёрзли.
Сами в одних сарафанчиках на тонких лямках. Плачут.
Присмотрелся Иван, а девочки — близнецы. Будто две из ларца, одинаковые с лица.
Может, пошли тайком за малиной, да и заблудились.
Снял Иван свой плащ, накинул на девчонок.
Ну что, говорит, потерялись? Они кивают. А меня дядей Иваном зовут, не бойтесь. Я тут раньше лесником работал.
Пойдём ко мне в гости. Я недалеко за мельницей живу, предложил Иван. Девочки слезли с дерева, слёзы вытирают кулачками, кивают в знак согласия.
Вышли на дорогу, мельницу обошли, вот и дом Ивана, крайний в деревне. Зашли в дом. Посадил Иван девочек за стол, налил чаю погорячее.
А сам думает, пока оставлю девочек у себя, да пойду закончу кое-какие свои дела...
...А давай на тётеньку посмотрим, предложила одна сестричка. Дядя сказал нельзя, ответила другая.
А мы только одним глазком, мы ничего не тронем, сказала первая. Ну, если только одним, согласилась вторая. У близнецов так часто бывает.
Одна предложит, а другая соглашается. Так было и у Арины с Мариной. Марина была тихая, спокойная.
А Арина всегда искала приключения на одно место, причём не только на своё.
Девочки открыли дверь, осторожно просунув голову в комнату. На кровати лежала женщина...
Вернувшись под утро, мужчина не поверил своим глазам....
В доме горел свет. Во всех окнах, даже в сенях. Иван шёл от мельницы и ещё издали подумал: перепугались девчонки, свет зажгли и не спят, а я хорош, обещал скоро.
Ноги гудели. Всю ночь ходили по чаще: он, Петрович, Петровича зять, двое дачников из-за реки и участковый Коля с фонарём. Бабушку близняшек нашли в шестом часу, в овраге за бобровыми запрудами. Лежала Тамара Ивановна в мокрой траве, нога вывернута, губы синие, а сама шипит: тише вы, девочек не напугайте, они у дороги сидят. Ей объяснили, что девочки давно не у дороги, а в тепле, чай пьют. Она заплакала и говорить перестала. До просёлка несли на брезенте, там уже скорая мигала.
Иван открыл дверь, наклонился шнурки развязать и так и остался стоять согнутый.
На кухне сахар просыпан, банка варенья открыта, ложка в ней торчит. Хлеб порезан кривыми ломтями, как пилой. От стола к комнате протащен табурет. А дверь в комнату к Нине распахнута настежь. Два года эта дверь была прикрыта. Иван сам её прикрывал, чтоб мухи не летели, чтоб свет из кухни не бил, чтоб Нина спала.
Девочки спали на кровати, поперёк, в ногах у Нины, накрытые его старым плащом. У Нины волосы расчёсаны и заплетены в две косички, перевязаны нитками от клубка. На стуле стояла тарелка с крошками и кружка.
А Нина не спала. Смотрела на него.
Тише, сказала она. Не топай.
Иван взялся за дверной наличник.
Нина, говорит, ты...
Говорю, сказала она. Садись, чего встал.
Он сел на табурет прямо в куртке. От куртки пахло мокрым лесом и дымом.
Они мне хлеба дали, сказала Нина. С вареньем. Я съела. Ваня, у нас в доме ребёнку нечего дать. Ни молока, ни печенья. Одна крупа и это твоё... как его...
Пюре, сказал Иван.
Пюре, сказала Нина. Гадость.
Он сидел и смотрел на её правую руку. Рука лежала на светлой голове одной из девочек и чуть двигалась, поглаживала. Два года эта рука доставала до кружки, если кружку подставить, и всё.
Ты почему молчала, спросил Иван.
А ты почему не спрашивал, сказала Нина.
Он ничего не ответил. Пошёл на кухню, поставил чайник, потом снял его, потому что свистеть будет, детей разбудит. Постоял у окна. За окном светлело, туман шёл от речки полосами, и было слышно, как у Петровича корова кашляет.
Он два года кормил жену с ложки. Приподнимал, подкладывал вторую подушку, тёр варёную морковь через сито, потому что фельдшер Вера один раз сказала, что бывает поперхнётся, и он этого боялся до тошноты. Он менял, обмывал, переворачивал, стирал. Он делал всё, и никто в деревне не сказал бы про Ивана худого слова. А ещё он выходил во двор, брал пакет и уходил в лес до темноты. Собирать фантики. И там ему было легче.
Девочки проснулись в восьмом часу. Та, что побойчее, села и сразу спросила: а бабушка?
Иван сел на край кровати.
Нашли, сказал. Живая. Ногу сломала, в больнице теперь, в райцентре.
Марина заплакала тихо, в кулак. Арина не заплакала, посидела и спросила: а корзинку она в лесу оставила, она сердиться будет?
Не будет, сказала Нина с подушки. Ты чего, зовут-то тебя как?
Арина. А её Марина.
Ну и имена, сказала Нина. Как в аптеке.
Участковый Коля приехал на мотоцикле к десяти. Постоял во дворе, покурил, помял фуражку.
Мать нашли, говорит. Люба. В городе она, работает. Утренним автобусом не успела, будет завтра. Иван Сергеич, по-хорошему детей надо в райцентр отвезти, там оформят, до приезда матери подержат.
Куда подержат, спросил Иван.
Ну есть места, сказал Коля. Не пугай меня, я не сам придумал.
Коля! — позвали из комнаты.
Коля снял фуражку совсем и пошёл в комнату. Вышел он оттуда красный, как после бани. Нина двадцать два года просидела в фельдшерском пункте, и лоб ему в семь лет зашивала она, и мать его она откачивала.
Объяснение напишешь, сказал Коля не глядя. Что дети у тебя, с моего ведома, до приезда матери. И чтоб со двора никуда. Опека потом всё равно сунется, сам понимаешь.
К обеду Иван съездил на велосипеде в магазин за молоком, печеньем и колбасой. Вернулся, а девчонки уже перемыли всю посуду и половину перебили. Марина стояла с осколком в руке и держала его так, будто он живой.
Нина сказала из комнаты: осколки в ведро, ведро не трогать, руки помыть. И потом: Ваня, вытащи из сарая коляску.
Коляску собес привёз два года назад. Она стояла в сарае под клеёнкой, за граблями. Иван вымыл её из шланга, вытер, накачал колёса велосипедным насосом.
Только сидеть не смогу, сказала Нина. Спина не держит.
Значит, посидишь пять минут.
Он подтащил коляску к кровати, поставил на тормоз, подхватил Нину под лопатки, как учили когда-то, развернул ноги. Она весила мало и была неудобная, как мешок с водой. Он поднял, шагнул — и левая её нога зацепилась за железную стойку. Нина ушла набок. Иван успел придержать голову, но не удержал сам, и они сползли по дверному косяку на пол, и Нина ударилась локтем и виском о наличник.
Девчонки закричали в две глотки.
Иван не помнил, как поднял её обратно на кровить. Помнил, что бежал через двор к Зое звонить Вере, потому что у него телефон разрядился, а Зоя стояла у калитки и уже всё слышала.
Вера приехала на своей "Ниве" через сорок минут, посмотрела зрачки, помяла руку, помяла шею, приложила лёд из своей сумки-холодильника.
Гематома, сказала. Кость целая, я так думаю. Но, Иван Сергеевич, вы соображайте. У лежачих кости как мел. Один перелом бедра, и всё.
Она мне будет объяснять, сказала Нина. Иди, Верка. Пиши, что упала сама.
Я напишу, как есть, сказала Вера.
К вечеру полдеревни знало, что Иван привёл из лесу чужих детей, а жену уронил. К ночи знали и в городе, потому что Зоя набрала Ольгу.
Люба приехала на следующий день с автобусом, в четыре. Молодая, худая, в кроссовках на босу ногу, с большой сумкой. Девчонки повисли на ней, она их обняла одной рукой, а глазами обошла двор, крыльцо, поленницу, Ивана.
Спасибо, сказала. Я вам деньги отдам, за еду.
Какие деньги, сказал Иван.
Она вошла в дом, поздоровалась с Ниной, посмотрела на её лицо, на синий висок, ничего не спросила. Потом вывела девочек в огород, к смородине, и присела на корточки. Иван снаружи мыл под колонкой картошку и слышал каждое слово.
Так, сказала Люба. Смотрите на меня. Дядя этот вас трогал?
Как это трогал, спросила Арина.
Никак. Отвечай.
Нет, сказала Марина. Он нам оладьи жёг.
А тётя лежачая?
Она нам про войну рассказывала, сказала Арина. И песню.
Люба посидела ещё, потом пошла к колонке, встала рядом. Иван мыл картошку и не поворачивался.
Правильно спросила, сказал он.
Она вытерла лицо ладонью.
Я работаю в двух местах, сказала она. Мать их взяла на лето, потому что мне не с кем. Мать теперь два месяца в больнице, а после больницы её саму носить будут. Первого сентября им в школу, в первый класс, а мне их девать некуда, и это не ваша беда, вы не думайте, я не жаловаться.
А чего тогда?
Ничего, сказала Люба. Просто говорю вслух, а то в голове мешается.
Она осталась на две ночи, спала с девочками на полу на матрасе. Мыла окна, зачем-то. Ивану было неудобно и хорошо, а на третий день в обед она сказала, что автобус в шесть и что ей надо на смену в пятницу.
Оставь их до конца августа, сказала Нина из комнаты.
Люба замолчала.
Не отдам, сказала Нина. То есть отдам. Двадцать восьмого приедешь и заберёшь. Тебе к матери в больницу ездить надо и на работу, а тут им лес и молоко.
Вы лежите, сказала Люба тихо.
Лежу, сказала Нина. А он не лежит. Он с ними справится. Он лучше меня со всеми справляется, только он от этого в лес уходит.
Иван стоял в дверях и молчал. Люба посмотрела на него, он кивнул.
Тогда бумагу какую-то надо, сказала Люба. Чтоб меня потом не...
Коля напишет, сказал Иван. Он у нас всё пишет.
Ольга приехала в субботу, с мужем, на серой машине, которая застряла у мельницы, потому что ночью прошёл дождь. Пришла в дом злая и чистая.
Пап, сказала она с порога. Ты в своём уме?
Здравствуй, сказал Иван.
Мне Зоя Никитична позвонила. Ты мать с рук уронил, у неё голова разбита, а у тебя тут двое чужих детей и ты, значит, теперь воспитатель.
Не разбита, сказала Нина. Ушиблена.
Ольга села к матери на кровать, взяла её за руку. И заплакала сразу, без разгона, как в детстве.
Мама, ты говоришь, сказала она. Ты со мной по телефону два года... я тебе трубку к уху, а ты молчишь. Я плачу и рассказываю, а ты молчишь. А тут пришли какие-то две девчонки, и ты говоришь.
Говорю, сказала Нина.
Значит, со мной не хотела.
Не хотела, сказала Нина.
Ольга отпустила её руку.
Ты пойми, сказала Нина медленно, как через силу, слова у неё шли не подряд. Ты приезжала и сразу мыть, кормить, эту... подушку взбивать. И глаза такие. Ты меня уже похоронила и ходила поминать. А эти пришли и спрашивают: тётенька, а вы почему лежите. Я говорю: я болею. А эта, бойкая, говорит: а вы уже долго болеете, вам, наверно, скучно. И полезла ко мне на кровать.
Мам.
И я поняла, что мне скучно, сказала Нина. Два года скучно.
Ольга вышла на крыльцо и долго курила, чего Иван про неё не знал. Потом вернулась и начала говорить про город, про пансионат в Заречном, где по восемьдесят тысяч в месяц, но зато врачи, зато массаж, зато не будет валяться на клеёнке в деревне при мужике шестидесяти трёх лет, который её роняет.
Не поеду, сказала Нина.
Тебя никто не спросит, сказала Ольга.
Спросят, сказала Нина. Я в своём уме, дочка. Хочешь, справку возьму.
Муж Ольгин всё это время сидел на кухне с девчонками и учил их играть в дурака, и оттуда доносилось: козырь-то какой, ты козырь запомнила?
Ольга уехала в тот же день. У мельницы её машину выталкивали Иван, Петрович и обе близняшки, которые в основном визжали и мешали. На прощание Ольга сказала отцу через окно: ты дурак, папа. Иван сказал: наверно.
Опека приехала в среду, с Колей. Женщина в белой блузке, с папкой, фамилия Гущина. Обошла дом, посмотрела, где дети спят, открыла холодильник, спросила, есть ли отдельное место для занятий. Отдельного места не было, был стол.
А это кто? — спросила она, кивнув на комнату.
Жена, сказал Иван. Инвалид первой группы, лежачая после инсульта.
То есть вы одновременно осуществляете уход за тяжелобольным человеком и присматриваете за двумя семилетними детьми, которые вам никто.
Выходит, так, сказал Иван.
Гущина села писать. Потом спросила у Арины, не обижают ли её и не хочет ли она домой к маме. Арина сказала, что домой хочет, но потом, потому что они ещё не поймали в речке того большого. Марина сказала, что у дяди Вани в сарае живёт ёж и его нельзя показывать чужим.
Мамаша ваша где, спросила Гущина.
Работает, сказал Иван. Заявление у Николая, всё как надо. Двадцать восьмого забирает.
Гущина написала ещё полстраницы, потом закрыла папку и сказала уже не по-казённому: у меня в районе шестеро таких по деревням, и я к вам приеду ещё раз, и вы мне, Иван Сергеевич, тут не устройте, ради Бога.
Не устрою, сказал Иван.
С коляской они больше не торопились. Вера привезла из района брезентовый пояс с ручками, показала, как поднимать. Первый раз Нина просидела четыре минуты, вцепившись правой рукой в подлокотник, и потом её трясло полчаса. Второй раз семь минут. На третий день Арина принесла в комнату алюминиевую кружку, поставила Нине на колени и сказала: держите, а то я не донесу. Нина держала кружку и ругалась, что вода тёплая.
Девчонки таскали ей в комнату всё: шишки, зелёное яблоко, дохлую бабочку, зеркальце. Заставляли смотреть, как они ходят по крыльцу с закрытыми глазами. Нина командовала оттуда огородом, кухней и Иваном. Иван, оказалось, шестнадцать лет неправильно сажал лук.
К больнице в райцентр съездили в пятницу, на Петровичевой машине. Ивана к Тамаре Ивановне не пустили, а девчонок пустили, и они пробыли там час. Вышли обе с красными носами, но не плакали. В машине Арина сказала: бабушка велела вам передать, что она вам корзинку не оставляла, а корзинка была не её, а соседкина, и чтобы вы её нашли.
Найдём, сказал Иван.
Двадцать четвёртого августа он всё-таки записал Нину на приём к неврологу в район. Сам, без Ольги. Ему в поликлинике сказали, что на дом врач приедет через две недели, а если ехать самим, то есть талон на пятое сентября. Он взял на пятое сентября.
Люба приехала двадцать восьмого, как обещала, с той же сумкой. Девчонки собирались долго, потому что надо было попрощаться с ежом, а ёж куда-то ушёл. Марина сунула Нине под одеяло свой камушек с дыркой. Арина сказала: мы приедем.
Люба стояла у калитки и смотрела в сторону.
Спасибо, сказала. Я вам правда...
Не начинай, сказал Иван.
Нину они вывезли к калитке. Иван катил, коляска шла по траве плохо, застревала, он ругался под нос. Нина сидела с прямой спиной, потому что при чужих она теперь сидела с прямой спиной.
Люба, сказала она. На следующее лето привози.
Люба помолчала.
Посмотрим, сказала.
Автобус уходил в шесть с площадки у клуба, до площадки было метров восемьсот. Иван проводил их до угла, где кончался забор, дальше катить было некуда, начиналась щебёнка. Девчонки шли задом наперёд и махали, и Люба два раза дёрнула их за руки, чтоб не запнулись. Потом они завернули за старый магазин, и всё.
Иван взялся за ручки коляски.
Домой? — спросил.
Нет, сказала Нина. Стой пока.
Он стоял. Со стороны реки тянуло сыростью, как всегда в конце августа, и от щебёнки пахло пылью.
В среду в больницу поедем, сказала Нина. К Тамарке. Ей операцию сделали, лежит одна, к ней никто не ходит. И мне надо у неё спросить, как она девок-то в лес одна повела с её ногами.
В среду не выйдет, сказал Иван. В среду Петрович в город за запчастями.
Значит, договорись на четверг, сказала Нина. И скажи ему, чтоб коляску вёз, а не так, что ты меня на руках потащишь через полбольницы.
Иван развернул коляску и покатил её вдоль забора, не к дому, а вниз, к Петровичу, пока тот не сел ужинать и не стал упираться.
