— Сдай кольцо в ломбард, брату не хватает на отпуск! — Тамара Петровна опустила тяжелую кружку с чаем на стол так решительно, что треснуло блюдце. — В конце концов, это просто кусок металла с камешком. А у Павлика нервное истощение. Он работает без продыху, ему море жизненно необходимо!
Марина замерла с заварочным чайником в руке. Ей показалось, что она ослышалась. Из открытой форточки тянуло сырым мартовским воздухом, пахло талым снегом и выхлопными газами со двора типичной панельной девятиэтажки. На кухне площадью в шесть квадратных метров стало невыносимо тесно.
— Что, простите? — переспросила Марина, медленно ставя чайник на деревянную подставку.
— То самое, Мариночка. Семейная солидарность — это когда один за всех, а не каждый в свою норку гребет. У тебя на пальце висит целое состояние, память там какая-то от твоей бабушки. Лежит мертвым грузом, блестит без толку. А Павлик на горящую путевку рассчитывает, в Турцию. Всего-то сорок тысяч не хватает. Ты заложишь, он съездит, силенок наберется, вернется — и мы с зарплаты выкупим. Ну, или со следующей. Делов-то.
Марина машинально сжала пальцы правой руки. На безымянном пальце сидело старинное кольцо с глубоким, цвета спелой брусники рубином в обрамлении витого серебра. Это кольцо бабушка Полина подарила ей перед самой смертью. Бабушка проработала сорок лет фельдшером на скорой помощи, спасала людей, не скопила палат каменных, но сохранила эту единственную реликвию своей семьи. «Носи, Маришка, — говорила она слабым голосом. — Оно от бед бережет и напоминает, кто ты есть».
— Тамара Петровна, я не стану сдавать бабушкино кольцо. Ни в ломбард, никуда.
Свекровь поджала тонкие, подкрашенные морковной помадой губы. Ее взгляд, до этого притворно-ласковый, мгновенно остекленел.
— Вот как? Значит, чужой человек для тебя важнее, чем родной деверь? Костя! А ну иди сюда!
Из комнаты, шаркая старыми тапками, вышел Константин. Муж Марины работал сменным мастером на городском хлебозаводе. Он только что отстоял тяжелую двенадцатичасовую ночную смену, глаза его покраснели от мучной пыли и недосыпа, плечи сутулились под полинявшей футболкой. Марина любила его за доброту и мягкость, но именно эта мягкость сейчас грозила превратиться в трясину.
— Чего вы шумите? — Костя потер переносицу. — Поспать дайте, голова раскалывается.
— А того! — взвилась мать. — Жена твоя, эгоистка чистой воды, родному брату помочь не хочет. Павлик путевку нашел, дешевую, со скидкой, а задаток внести нечем. Я предложила кольцо ее старое на пару месяцев под залог сдать, а она нос воротит. Скажи ей! Ты в доме хозяин или кто?
Костя виновато посмотрел на Марину, потом на мать, затем уставился в пол, разглядывая потертый линолеум.
— Марин... Ну правда, может, выручим Пашку? Он ведь на стройке устает, у него спина болит. А кольцо — что ему будет в ломбарде? Заберем через месяц. Я сверхурочные возьму, на фасовку выйду по субботам.
У Марины перехватило дыхание. Не от злости даже, а от горького, удушливого разочарования. Она сама работала бухгалтером в районной поликлинике за скромные тридцать пять тысяч рублей, сводила концы с концами, пересчитывала копейки на коммуналку и штопала белье. Костя вкалывал у печей, дыша гарью. А двадцатичетырехлетний Павлик, здоровый лоб под два метра ростом, трудился «менеджером по снабжению» у частника на стройбазе, регулярно терял работу, брал микрозаймы на новые телефоны и жил в полной уверенности, что весь мир ему должен.
— То есть ты, Костя, будешь горбатиться без выходных, гробить свое здоровье, чтобы твой брат две недели пил коктейли у бассейна? — тихо спросила Марина.
— Почему сразу пил? — насупился Костя. — Человек мир хочет посмотреть. У него депрессия.
— У него лень обыкновенная, — отрезала Марина. — Кольцо я не отдам. Точка.
Тамара Петровна резко встала, опрокинув табуретку. Лицо ее пошло красными пятнами.
— Ах ты змея подколодная! Мы тебя в семью приняли, из твоей общаги забрали, а ты куска золота пожалела для родни! Костя, если ты ей позволишь так с матерью и братом обращаться, ты мне больше не сын!
Дверь кухни с грохотом захлопнулась, а следом хлопнула и входная дверь. В квартире повисла тяжелая, пыльная тишина.
Костя тяжело вздохнул, сел на место матери и закрыл лицо ладонями.
— Зачем ты так, Марин? Мама ведь теперь не успокоится. Она из меня всю душу вынет.
— А из меня, значит, можно вынимать? — Марина села напротив, глядя на мужа. — Костя, посмотри на свои руки. Они же в ожогах от противней. Ты когда себе новые ботинки покупал? Два года назад! А Павлику мы в прошлом месяце закрывали кредит за телефон, потому что коллекторы маме звонили. Теперь отпуск? А дальше что? Почку мою продадим, чтобы он машину купил?
— Не утрируй, — буркнул Костя, встал и ушел в спальню, плотно закрыв за собой дверь.
Марина осталась одна на кухне. Она подошла к раковине, вымыла чашки, механически вытерла стол. Рубин на пальце блеснул в свете тусклой лампочки. Слезы жгли глаза, но плакать было некогда: через сорок минут начинался рабочий день в поликлинике.
Всю неделю обстановка в доме напоминала окопную войну. Костя почти не разговаривал с женой, возвращался со смены, молча ел суп и ложился лицом к стенке. Тамара Петровна звонила сыну по пять раз на день, и Марина слышала из коридора ее причитания: «Павлик в комнате закрылся, не ест ничего, совсем зачах мальчик, а вам лишь бы побрякушки свои беречь».
В пятницу Марина вернулась домой позже обычного: квартальный отчет в поликлинике отнял последние силы. По дороге она зашла в гастроном, купила пачку макарон, десяток яиц и недорогой творог. В кармане пальто до зарплаты оставалось ровно триста рублей.
Войдя в прихожую, она почувствовала неладное. На тумбочке не было привычного беспорядка, а в спальне царил неестественный разгром. Шкатулка из прессованного дерева, стоявшая на комоде за зеркалом, была открыта.
Марина похолодела. Она бросилась к шкатулке. Пусто.
Кольцо лежало там. Марина снимала его, только когда затевала генеральную уборку или месила тесто, и сегодня утром, торопясь, оставила его дома.
Входная дверь щелкнула. В квартиру вошел Костя. Лицо у него было виноватое, бегающие глаза не могли остановиться на Марине. В руках он держал пакет с дешевыми эклерами.
— Где кольцо? — прямо спросила Марина. Голос ее звучал на удивление спокойно, без истерики, но внутри все оборвалось.
Костя замер, не разуваясь, опустил пакет на обувную полку.
— Марин... Ну ты только не кричи. Я все посчитал. Я взял квитанцию. Через двадцать дней у нас премия квартальная, плюс я взял три ночные смены за Васильича. Я выкуплю, клянусь тебе! С процентами заберу, ты даже не заметишь. Павлик уже билет выкупил, счастливый такой...
Марина смотрела на человека, с которым прожила четыре года. Она вспомнила, как они познакомились на остановке автобуса в ливень, как он укрывал ее своей курткой, как обещал оберегать от всех невзгод. И вот сейчас он стоял перед ней — взрослый тридцатилетний мужчина, который только что обокрал собственную жену ради прихоти инфантильного брата и властной матери.
— Отдай квитанцию, — сказала она.
— Марин, ну подожди...
— Отдай залоговый билет, Костя. Сейчас же.
В ее голосе прорезалась такая сталь, какой Костя никогда раньше не слышал. Он испуганно полез во внутренний карман куртки и протянул ей розовый бумажный листок со штампом ломбарда «Надежда», что на углу у трамвайного кольца.
Марина взяла бумажку, прочитала сумму: тридцать восемь тысяч рублей. Оценка старинного серебра с натуральным уральским рубином была смехотворной, грабительской.
Она молча повернулась, достала из шкафа дорожную сумку и начала складывать свои вещи. Пальто, два свитера, юбка, сменное белье, документы, любимая чашка.
— Ты что делаешь? — забеспокоился Костя, бросаясь к ней. — Марин, ты с ума сошла? Из-за железки семью рушить? Да я завтра же пойду, займу у мужиков в цеху, выкуплю!
— Дело не в железке, Костя, — ответила она, застегивая молнию на сумке. — Дело в том, что тебя нет. Есть твоя мама, есть Павлик, а тебя — нет. И меня рядом с тобой тоже больше нет.
Она вышла из подъезда в весенние сумерки. Воздух был промозглым, под ногами хлюпала ледяная каша. Марина дошла до трамвайного кольца, села на скамейку под козырьком остановки и впервые за этот день заплакала. Слезы текли по щекам, смывая тушь, но с каждой каплей внутри рождалась странная, пугающая, но освобождающая легкость.
Ночевать пошла к Татьяне Сергеевне — старшей медсестре из процедурного кабинета. Одинокая пожилая женщина без лишних расспросов напоила Марину чаем с мятой, постелила на старом, но чистом диване и сказала только: «Слава богу, детей не нажили. Сама выкарабкаешься».
Утром Марина приняла решение. Денег на выкуп не было. Занять тридцать восемь тысяч рублей медсестре или бухгалтеру поликлиники было не у кого: у всех коллег кредиты, дети, свои заботы.
Она пошла прямо в ломбард. За конторкой под бронированным стеклом сидел сухощавый седой оценщик в очках с толстыми линзами. На бейджике значилось: «Семен Борисович».
— Здравствуйте, — Марина прижала к стеклу розовый бланк. — Вчера мой муж сдал вот это кольцо. Оно принадлежит мне. Это семейная реликвия. Я хочу знать, сколько у меня есть времени, чтобы его не продали.
Оценщик взял квитанцию, посмотрел в журнал, потом поверх очков взглянул на Марину.
— По договору — тридцать дней льготного периода. Но, милочка, проценты капают каждый день. Мужчина вчера очень торопился, взял деньги по минимальной оценке лома, даже камень толком не дал описать. Сказал, срочно надо.
— Я выкуплю. Обязательно выкуплю. Пожалуйста, не выставляйте его на витрину раньше срока.
Семен Борисович внимательно посмотрел на бледное, решительное лицо девушки. Он работал в ломбарде тридцать лет и навидался всякого: и слез, и предательств, и людской подлости.
— Оно в сейфе полежит, гражданочка. Месяц у вас есть по закону. Но помните: ровно тридцать дней. На тридцать первый день уйдет на переплавку или в продажу.
Марина вышла на улицу. Месяц. Тридцать дней, чтобы найти сорок тысяч рублей сверх тех копеек, на которые она жила.
Она переехала в крошечную комнату в коммунальной квартире на окраине, которую сдавала санитарка из их же больницы за символическую плату. А дальше началась жизнь, похожая на марафон.
Марина взяла в поликлинике полторы ставки — стала вести не только расчет зарплаты, но и учет медикаментов. Вечерами, когда коридоры больницы пустели, она не шла домой, а поднималась на третий этаж и мыла полы в терапевтическом отделении вместо заболевшей уборщицы. Ночью, в холодной комнатке под скрип соседских половиц, она брала подработку: вела первичную бухгалтерию для двух маленьких авторемонтных мастерских, расклеив объявления на соседних улицах.
Сон сократился до четырех часов в сутки.
Глаза резало от цифр и монитора, руки шершавели от хлорки и дешевого мыла.
В клеенчатой тетрадке в клетку Марина вела приход, как вела его на работе: дата, источник, сумма. Полторы ставки — четыре тысячи двести сверху. Мойка полов в терапии — сто пятьдесят рублей за смену, наличными, из кассы взаимопомощи сестер-хозяек. Автосервис на Кирова — три тысячи за месяц. Второй, на Первомайском рынке, — две с половиной. К девятому дню в тетрадке стояло восемь тысяч четыреста. До сорока одной тысячи, которую ломбард насчитывал с процентами к концу срока, было как до Турции.
На десятый день Марина взяла на работе справку о доходах и пошла в банк. Девушка в отделении на Ленина щелкала мышкой минуты три, потом развернула монитор чуть в сторону и сказала мягко, как говорят с больными:
— К сожалению, отказ. У вас поручительство с просрочками. Кредит шестьдесят тысяч, две тысячи двадцать третий год, четыре просрочки, одна больше девяноста дней. Заемщик Мохов Павел Игоревич. Вы поручитель.
— Я поручитель, — повторила Марина.
Она вспомнила эту бумажку. Кухня, чай, Тамара Петровна с ручкой: «Маришка, подпиши, это формальность, Павлик через год закроет». И Костя из-за плеча: «Подписывай, я все контролирую».
В микрофинансовой конторе рядом с банком ей охотно предложили сорок тысяч. Марина, бухгалтер с одиннадцатилетним стажем, посчитала на телефоне переплату и вышла, не дослушав про «акцию для новых клиентов».
На двенадцатый день Костя пришел в поликлинику. Он стоял в вестибюле у стойки регистратуры, между бабушками с талончиками, в той же куртке, с тем же пакетом из кондитерского отдела. Эклеры. Марина вывела его на крыльцо, чтобы не смотрели.
— Я двенадцать взял, — сказал он и полез во внутренний карман. — У мужиков в цеху, под получку. Вот. Ты возьми, ты же копишь. Я к концу месяца еще подниму, там премия.
Она взяла деньги, пересчитала. Двенадцать тысяч, тысячными, мятыми.
— Пойдем, — сказала она.
В своем кабинете, при включенной настольной лампе, Марина вырвала из блока рецептурных бланков листок, перевернула чистой стороной и написала: получено от Мохова К. И. двенадцать тысяч рублей в счет возмещения стоимости кольца, дата, подпись. Протянула ему.
— Это что? — Костя не взял.
— Расписка. Возьми, потом претензий не будет.
— Марин, ты чего? — Он покраснел пятнами, как мать. — Мы же не чужие. Я тебе не в долг, я тебе... я вообще исправить хочу.
— Ты возьми, — сказала она. — Мне так спокойнее.
Он сунул листок в карман, не глядя. Потом заговорил о Павлике: улетел во вторник, прислал в семейный чат фотографию с бассейном, там уже плюс двадцать два, мама плакала от радости, что мальчик наконец отдохнет. Марина слушала и думала, что у нее на пятнадцать тридцать сдача сводной по медикаментам.
— Ты приходи домой, — сказал Костя от двери. — Я тебя не гнал.
— Привези кольцо, — ответила Марина. — Тогда будем разговаривать о том, разговаривать нам или нет.
Тамара Петровна позвонила в тот же вечер, с чужого номера, потому что свой Марина заблокировала. Говорила двадцать минут. Из двадцати минут Марина запомнила «на весь дом ославлю» и «ты у меня еще попляшешь, мышь бухгалтерская».
Двадцать первого дня Марина пришла в «Надежду» с двадцатью шестью тысячами трехстами рублями, чтобы внести хотя бы проценты и продлить договор. Семен Борисович долго листал журнал, потом снял очки и потер переносицу тем же движением, каким тер ее Костя.
— Гражданочка, а нет у меня вашего кольца. Выкупили. Восемнадцатого числа, в четверг, залогодатель по паспорту. Сорок одна тысяча четыреста, все чин по чину.
— Он один был?
— Один. Торопился, как и в первый раз.
Марина вышла и села на бетонную приступочку у входа, рядом с урной. Мимо, звеня, прошел трамвай, обдав ее сырым ветром. Она достала телефон и позвонила мужу — впервые за три недели.
— Ты выкупил.
— Ага! — обрадовался Костя. — Я же говорил! Я говорил, Марин, а ты не верила.
— Где оно?
Он замялся. В трубке было слышно, как на заводе гудит вентиляция.
— У мамы. В шкатулке. Ну а где? Я в общежитии живу через день, в цеху шкафчик ломаный, потеряю еще. У мамы надежнее.
— Костя. Ты выкупил мое кольцо и отдал его своей матери.
— На сохранение! — уже с раздражением сказал он. — Ты придешь домой, и я тебе его отдам. Мама так сказала. Она говорит, ты через кольцо вернешься, а не через меня, и что это, между нами, обидно.
В воскресенье Марина поехала на Заречную, в двухкомнатную квартиру, где выросли оба брата. Открыл Павлик — загорелый, в новых белых кроссовках, с телефоном у уха. Он мотнул головой в сторону кухни и ушел в комнату, продолжая с кем-то говорить: «да я перезвоню, я же сказал, перезвоню».
Тамара Петровна была в халате и в полном боевом расположении духа. Она усадила Марину — не предложила, а усадила, — налила чаю, который Марина не тронула, и выложила условия. Марина возвращается. Просит прощения при Павлике, потому что мальчика оскорбили. Микрозайм, который взял Костя, — сорок тысяч, три четыреста в месяц, четырнадцать месяцев, — гасят вместе, из общего. И живут по-человечески, а не «каждый в свою норку».
— А кольцо тогда я тебе верну, — сказала Тамара Петровна. — Не сразу, конечно. Присмотрюсь, как себя поведешь.
— Покажите его.
— Что?
— Покажите кольцо. Я на него посмотрю и уйду.
Тамара Петровна фыркнула, но встала — ей было приятно показывать. Шкатулка стояла в спальне на трюмо, под салфеткой, между флаконом «Красной Москвы» и пластмассовым Иисусом на присоске. Марина слышала из кухни, как поднялась крышка, как заскреблись пальцы. Потом стало тихо, а потом Тамара Петровна закричала так, что в комнате у Павлика замолчал телефон.
— Павел! Павел, иди сюда! Где?!
Он вышел в коридор, огромный, красный, босой, и с первой секунды стало ясно, что спрашивать не о чем. Он сказал, что не брал. Потом сказал, что взял посмотреть и положил. Потом сказал, что положил в другое место и забыл, в какое. Мать била его сложенным журналом по плечу и голове, некрепко, как бьют кошку, и он отмахивался.
— В скупку сдал, — выговорил он наконец. — Ну а что мне было делать? У меня двадцать три тысячи висело, они с восьмого числа звонят, они мамке звонить начали, ты сама говорила — только не мамке! Мне девятнадцать дали.
— Девятнадцать, — сказала Марина.
— Оно все равно твое было, а не наше, — огрызнулся Павлик. — Чего ты вообще сюда пришла? Из-за тебя все.
Пришел Костя — прямо со смены, в мучной пыли, с термосом в пакете. Постоял в дверях, послушал и сел на табуретку в коридоре, не разуваясь. Мать кричала, что все из-за Марины: не было бы жадности, не было бы залога, не было бы ничего. Костя сказал: «Мам, погоди». Мать сказала: «Ты вообще молчи». Он и замолчал.
Марина спросила у Павлика название скупки. Он не помнил. Спросила, на каком рынке. Сказал: где-то на Первомайском, там их полно, он и не смотрел, ему таксист посоветовал. Тогда она спросила, отдавал ли он паспорт. Отдавал.
— Ты в милицию, что ли, пойдешь? — сказала Тамара Петровна ей в спину, уже на лестнице. — На брата мужа? Родного?
— Он мне не брат, — ответила Марина.
Утром в понедельник она отпросилась на два часа и пошла в отдел. Дежурный сначала объяснял, что это семейное и разбираться надо семейно, потом, когда Марина села на стул и сказала, что никуда не уйдет и напишет все равно, дал бланк. Она писала долго и подробно, как пишет человек, который двенадцать лет составляет пояснительные записки: дата дарения, свидетели, залоговый билет номер такой-то, выкуп восемнадцатого, изъятие из шкатулки, продажа неустановленной скупке лицом Моховым П. И. Через два дня позвонил участковый Денис Игоревич, молодой, простуженный, и попросил ее зайти. В кабинете, где пахло растворимым кофе и мокрой шинелью, он честно сказал, что дело мутное: заложил муж, законно, по своему паспорту, вещь была в квартире, где он живет; брат утверждает, что взял с ведома матери; тут не кража скорее, а гражданский спор.
— Вы деньгами взыскивайте, — сказал он и высморкался. — Через суд. А проверку я проведу, объяснения возьму. Только имейте в виду: если вещь найдется в скупке, ее вам никто просто так не отдаст. Купили — их товар.
— Я знаю, — сказала Марина.
Вечером она поехала в «Надежду». Семен Борисович выслушал, не перебивая, попросил фотографию. Фотография была одна: прошлогодний день рождения Татьяны Сергеевны, Марина держит бокал, и на безымянном пальце хорошо видно витое серебро и темное пятно камня.
— Серебро старое, работа не наша, не заводская, — сказал оценщик. — Такое в лом гнать глупо, если продавец не совсем дурак. Значит, поставят на витрину, накрутят два с половиной, а то и три. Ищите там, где торгуют бэушным. У Первомайского три конторы держат старье: «Злато-серебро» в самом рынке, потом в переходе, и на Заводской, в цоколе, без вывески. Хозяину на Заводской я позвоню, он мне сорок лет знаком. А остальное сами ножками.
Она ходила ножками четыре вечера, после полов в терапии, с фотографией в телефоне. В переходе на нее посмотрели, как на сумасшедшую. На Заводской не было. В пятницу, в «Злато-серебре», в третьей витрине справа, между кулоном с бирюзой и толстой цепью, лежало бабушкино кольцо. Ценник был написан от руки: серебро 875, вставка натуральный рубин, старая работа, 56 000.
Марина стояла и смотрела на него минуты две. Кольцо казалось меньше, чем она помнила.
Продавщица позвала хозяина, невысокого мужчину в жилетке, с сухими быстрыми руками. Он сказал, что скидок не делает, потому что вещь редкая. Марина сказала, что вещь у него краденая, и что есть проверка в отделе, и есть залоговый билет, и есть фотография, и что она эти пятьдесят шесть тысяч ему в любом случае не заплатит, потому что их у нее нет. Он выслушал спокойно — видно, слушал такое не первый раз. Потом позвонил кому-то и минут пять говорил в подсобке. Вернулся и сказал: пятьдесят, сегодня, наличными, и он выпишет ей товарный чек с описанием вещи.
У Марины было сорок шесть тысяч восемьсот, включая Костины двенадцать.
Обручальное кольцо она сдала в «Надежде» в субботу утром. Семен Борисович взвесил, посмотрел на нее поверх очков и спросил, точно ли. Марина сказала: взвешивайте. Золото пятьсот восемьдесят пятой пробы, два грамма шестьсот, лом — восемь тысяч двести, не в залог, а на продажу, безвозвратно, с ее заявлением. Еще пять тысяч аванса дал Руслан из автосервиса на Кирова, ворча, что она у него уже второй раз просит вперед и что проще ее оформить как положено, чем каждый месяц ловить по вечерам.
В два часа дня Марина отдала пятьдесят тысяч в кассу «Злато-серебра», получила чек, гарантийный корешок и бумажный конвертик. Кольцо она надела на улице, у входа в рынок, среди ящиков с редиской. Оно провернулось на пальце и съехало на костяшку — за месяц она сбросила шесть килограммов.
Тамара Петровна приехала к ней в коммуналку в среду. Как узнала адрес, было понятно: Люба-санитарка работала в той же больнице и болтала со всеми. Разговор шел на общей кухне, при клеенке в цветах и при соседке Валентине, которая варила куриные шейки и не собиралась уходить.
— Отзови заявление, — сказала свекровь. — Слышишь? Павлика вызывают, объяснения берут, а у него весь трудовой стаж в этой конторе, его уволят.
— Его уже увольняли трижды.
— Двадцать тысяч я тебе отдам, — Тамара Петровна выложила на клеенку сложенные пополам купюры и придавила их сахарницей, будто боялась, что улетят. — С пенсии, по частям, я слово даю. Кольцо ты свое нашла, я знаю, мне Костя сказал. Так чего тебе еще надо?
— Пятьдесят тысяч. Я подала иск. Мировой суд, участок номер шесть, к Мохову Павлу Игоревичу.
— Ты?.. — Тамара Петровна поперхнулась. — Да ты его в тюрьму хочешь!
— За долг в тюрьму не сажают, — сказала Марина. — Приставы будут удерживать половину зарплаты. Пусть работает.
Свекровь встала, забрала деньги из-под сахарницы и на пороге сказала, что скажет в суде, будто Марина сама продала кольцо, чтобы всех оговорить. Марина ответила, что у нее есть залоговый билет, квитанция ломбарда о выкупе, объяснение Павлика участковому, товарный чек скупки с датой и паспортными данными продавца, — и что все это уже подшито. Валентина у плиты сказала: «Ну ты дае-ешь», непонятно кому.
Костя пришел в пятницу, поздно, после смены. Стоял в коридоре под тусклой лампочкой, между чужими велосипедами, и не проходил в комнату, хотя Марина открыла дверь.
— Пашка расписку матери написал, — сказал он. — Что вернет.
— Хорошо.
— Не хорошо. Он в мае опять без работы будет, я его знаю. — Костя помолчал. — Марин, я микрозайм этот до июня следующего платить буду. Три четыреста в месяц. И мужикам двенадцать. Я не жалуюсь, я так, чтоб ты знала.
Марина достала из ящика конверт и протянула ему.
— Тут двенадцать. Отдай в цех.
— Ты чего? — Он отшатнулся, как от горячего. — Я тебе их дал.
— Ты мне их дал на кольцо, а кольцо я выкупила сама. Возьми, Костя.
— Не возьму.
— Возьмешь, — сказала она и сунула конверт ему в карман куртки, как в тот вечер он суную ей в руки эклеры. — Я не хочу, чтобы между нами что-то висело.
Он стоял, держась за карман через ткань, и не уходил. Потом сказал, что снял с матери ключи от их квартиры и что она теперь приходит только когда позовут, и что суп он варить научился, из пакета, но варит. Сказал, что понимает, чего натворил, и что ему за это стыдно каждый день, особенно в шесть утра, когда идет со смены мимо трамвайного кольца. Спросил, вернется ли она, если он в мае разменяет квартиру и они уедут в другой район, хоть в Заводской, где угодно.
— Нет, — сказала Марина.
— А если Пашка все отдаст? И я отдам, все, до копейки?
— Ты меня спрашиваешь, сколько стоит вернуться. — Она поправила кольцо, которое опять провернулось. — Тут не в сумме дело, Костя. Ты в четверг восемнадцатого выкупил кольцо и повез его матери. Не мне на работу, а матери. Ты тогда еще не знал, что Пашка его продаст, ты просто по-другому не умеешь.
Он ничего не ответил. Постоял, поправил на плече пакет с термосом и пошел к выходу мимо велосипедов, задев педалью штанину. У двери обернулся и спросил, будет ли она подавать на развод.
— В июне, — сказала Марина. — Раньше не успею, у меня квартальный.
Дверь за ним хлопнула на общей пружине, глухо. Валентина на кухне выключила радио, чтобы слышнее было, и снова включила.
Марина заперла комнату, села к столу и придвинула папку с бумагами третьего автосервиса — Руслан привез днем и просил сдать отчет к утру, потому что в девять у него налоговая. Она включила лампу, послюнила палец и начала разбирать накладные по датам.
