У лифта отделения Ольга держала пакет с мамиными тапочками и не могла решить, занести их в палату или унести обратно в машину. Тапочки были старые, синие, стоптанные на одну сторону. Вера Николаевна просила их все восемь дней: больничные шлёпанцы натирали, а новые, из аптечного киоска, она отвергла сразу.
— Опять по-своему, лишь бы старую мать не слушать, — сказала она медсестре так громко, что услышала вся палата.
Теперь тапочки пахли домом, а Ольга чувствовала себя виноватой ещё до того, как её позвали.
Врач Артём Павлович выглядел усталым до прозрачности. Он лечил Веру Николаевну после инфекции: давление, одышка, слабость. Сначала мать лежала под кислородом и ругала кашу, потом начала ходить с палкой. Врач сказал буднично: анализы хорошие, сатурация нормальная, давление держится, завтра выписываем.
Ольга кивнула и сама испугалась своего спокойного голоса:
— Не выписывайте её завтра.
Он поднял глаза.
— Оснований нет.
— Найдите.
Врач сразу стал сухим: он слышал такое не раз — дети заняты, старушка неудобна, пусть больница подержит ещё немного.
— Это районная больница, не санаторий. В коридоре люди лежат.
Ольга сжала пакет так, что пластик врезался в пальцы.
— Я не могу забрать её завтра.
— Подключайте родственников.
— Подключала.
— Сиделка?
— Была. Ушла. Мама назвала её воровкой и спрятала ключи от калитки.
Врач объяснил про выписку и соцслужбы, а Ольга вдруг спросила:
— А если я не заберу?
Ответить он не успел: дверь распахнулась, и на пороге появилась Вера Николаевна. В больничной рубашке, с палкой, в чужих шлёпанцах на босу ногу. Лицо серое, но глаза злые и живые.
— Не заберёшь? — спросила она так громко, что коридор сразу затих.
Ольга шагнула к ней:
— Мам, иди в палату.
— Не мамкай. Скажи при докторе: не нужна я тебе?
Из соседней палаты выглянула женщина: в районной больнице чужой скандал — почти телевизор.
Вера Николаевна стукнула палкой:
— Я восемь дней тут у лифта, как чемодан, а она просит не выписывать. Потом скажет: маме лучше под присмотром. А потом дом продаст.
Мать заметила пакет.
— Тапки мои?
Ольга протянула его, но Вера Николаевна не взяла:
— Оставь себе. Я домой босая дойду.
Она развернулась, качнулась, выдернула руку из врачебной помощи и пошла сама. Палка стучала до самой палаты у лифта.
Врач тихо сказал:
— Завтра к одиннадцати подготовьте одежду и транспорт. И такие разговоры лучше не при пациенте.
Ольга устало ответила:
— Я не звала её слушать.
— Но она услышала.
На улице у больницы пахло пирожками и мокрой землёй. Ольга перезвонила брату: двенадцать пропущенных. Дмитрий сразу спросил, что сказал врач.
— Завтра выписывают.
— Отлично, значит, всё нормально.
— Дим, я не могу завтра. Мне нужно два дня. Я не спала нормально три недели.
Он выдохнул раздражённо: у него смены, у Лены школа, а Ольге проще, она рядом.
— Мне не проще. Я с ней живу.
— Ты сама так решила.
— Потому что кто-то должен был.
Дальше он говорил про деньги, сиделку и маминый характер. Ольга смотрела на потрескавшиеся руки: утром она выгребала мокрую золу из печки.
— Я боюсь, что больше не могу терпеть, — сказала она тихо.
Брат замолчал.
— Приезжай завтра.
— Не могу, ревизия. Оль, ты же справлялась.
Она посмотрела на окно третьего этажа.
— Справлялась, — сказала она и отключила.
Дом встретил её холодом. После смерти отца всё держалось на Ольге: печь, лекарства, ремонт, кредит, кот, работа на почте и мамины обиды. На столе стояла тарелка с засохшей манной кашей — с утра, когда Веру Николаевну увезли в больницу. Ольга отскребла её ножом, вымыла полы, убрала половики, поставила у кровати ведро, на стул разложила таблетки, на подоконник — воду. Завтра мать вернётся и ночью позовёт: «Оля!» Если дочь не услышит сразу, позовёт так, будто её бросили умирать в лесу. В половине второго телефон вспыхнул сообщением от сестры: «Дима сказал, ты опять устроила. Не мучай маму, забирай домой». Ольга ответила: «Приезжай». Ирина написала, что не может разорваться. Ольга смотрела на экран и впервые спокойно подумала: она тоже больше не может.
Утром Вера Николаевна сидела на кровати уже одетая: кофта, юбка, платок, сумка собрана. Ольга положила рядом тапочки. Мать провела пальцем по синей ткани, и на секунду лицо стало обычным, домашним. Потом снова затвердело.
— Доктор сказал, выпишут. А ты хотела, чтоб не выписывали.
— Хотела.
Вера Николаевна сказала, что растила троих, никого не сдала и не жаловалась.
Ольга села рядом:
— Мам, я звонила Диме и Ире. Никто сегодня не приедет.
— Они далеко.
— Дима в сорока минутах.
— У него работа.
— У меня тоже.
— Не сравнивай. У него семья.
Соседка у окна не выдержала:
— Так она ж тоже ваша семья.
Вера Николаевна резко обернулась, но Ольга уже встала:
— Пойдём к врачу. Пусть при тебе скажут, что надо делать дома.
— Я сама знаю.
— Нет. Ты вчера сказала медсестре, что таблетки от давления — отрава.
Ольга попросила врача позвать заведующую и соцработника.
— Я не скандалить. Я хочу, чтобы всё было при свидетелях.
Через двадцать минут они сидели в маленькой комнате возле поста. Ольга положила на стол тетрадь. Там были два месяца ухода: давление, таблетки, одышка, бессонные ночи, падение у печки, чеки за лекарства, телефон сбежавшей сиделки, квитанции за пристройку и дрова. Мать смотрела на тетрадь так, будто видела впервые.
— Зачем ты это принесла?
— Чтобы они поняли, что я не хочу тебя бросить.
— А чего хочешь?
Ольга долго молчала. За стеной поехал лифт, кто-то засмеялся.
— Я хочу не сорваться. — Она остановилась, подбирая слова. — Не орать на тебя ночью. Когда ты зовёшь четвёртый раз за час… я думаю, что лучше бы не услышала. — Голос сел, она договорила тише: — Я хочу, чтобы рядом был кто-то ещё. Потому что я уже боюсь себя.
В комнате стало тихо. Соцработница сказала, что есть отделение временного ухода при доме ветеранов: после больницы можно попробовать на десять дней; там медсестра, питание, контроль лекарств, родные могут навещать.
— В дом престарелых? — вскинулась Вера Николаевна.
— Не дом престарелых. Временный уход.
Мать посмотрела на дочь:
— Ты меня сдашь?
Ольга ответила ровно:
— Если ты так это назовёшь — да. Я могу забрать тебя сегодня. Привезти домой, дать суп, переодеть. Ночью ты будешь звать меня каждые полчаса. На третьем разе я отвечу нормально, на пятом — зло, на седьмом ты заплачешь. Утром я уйду на работу. Ты останешься одна. Потом скажешь всем, что я тебя бросила. И будешь права. Потому что я не могу быть дома и на работе одновременно.
Вера Николаевна молчала — впервые за всё утро.
В дверь заглянул Дмитрий. Он начал привычно: не отказывается, просто работа; мама тяжёлая, но родная; Оля всё утрирует; деньги даст. Мать смотрела на сына с надеждой, пока Ольга не спросила:
— Заберёшь маму к себе на десять дней?
Дмитрий сбился: пятый этаж без лифта, у Лены уроки, места мало. Ирина по видеосвязи тоже нашла слова про занятость и деньги.
— Не деньги, — сказала Ольга.
— А что? Я не могу разорваться! — сорвалась сестра.
— Вот, — тихо ответила Ольга. — Я тоже.
Вера Николаевна велела выключить телефон.
Заведующая закрыла карту: держать в терапии оснований нет, но сутки она оставит и напишет рекомендацию на временный уход. Если место найдётся — оформят, если нет — завтра домой.
Вера Николаевна спросила тихо:
— А если я откажусь?
— Имеете право, — ответила заведующая.
Мать поднялась и пошла к палате сама, не взяв Дмитрия под руку. У двери обернулась к Ольге:
— Тетрадь забери. Нечего чужим людям наши ночи читать.
До вечера они почти не разговаривали. Вера Николаевна лежала у лифта, а Ольга чистила ей яблоко.
— Я думала, ты злишься, потому что я тебе надоела.
Ольга не подняла головы:
— И потому тоже.
Мать хмыкнула, но не обиделась.
— Домой хочу не из вредности. Там утром солнце на печку падает, кот орёт. А тут ночью глаза открою — мимо чужие ноги идут. Будто я уже не человек, а остановка.
Ольга протянула ей кусок яблока.
— Я знаю.
— Не знаешь. Ты ещё молодая.
И в этих словах не было того, что было все восемь дней.
На следующий день место нашлось: в отделении временного ухода одна женщина уехала к сыну. Ольга собрала бумаги, Дмитрий подписал расходы, Ирина перевела деньги. Сообщение от неё мать читать не стала. К вечеру за Верой Николаевной приехала белая «Газель» с грязными колёсами. Она сидела в коридоре в пальто, с сумкой на коленях; синие тапочки были уже в пакете.
— Точно не домой? — спросила она, когда Ольга присела застегнуть нижнюю пуговицу.
— На десять дней.
— Считать умеешь?
— Умею.
— Я тоже.
Пуговица не входила в петлю. Мать терпеливо ждала, потом сказала:
— Не дёргай, оторвёшь. Руки у тебя холодные.
И вдруг сняла с себя серый пуховый платок, тот самый, что все дни лежал под подушкой, и набросила дочери на плечи.
— До машины дойдёшь — простынешь.
— Мам, тебе холодно.
— Не спорь.
Санитарка позвала:
— Соколова Вера Николаевна, поехали.
Мать поднялась, дошла до дверей и обернулась к палате у лифта. На её кровати уже меняли бельё для следующего больного, будто Веры Николаевны там никогда не было. Она постояла секунду, поправила платок на Ольгиных плечах и пошла к выходу, стуча палкой по полу.
