Дождь начался внезапно, как будто небо ждало именно этого момента.
— Лена, — тихо сказала мать, не сразу понимая, что происходит. — Ты что? Тут же ничего нет.
— Есть остановка, — сухо ответила дочь, не глядя на неё. — Через два километра. Доедешь до города. У меня больше нет сил, мама. Я не могу жить твоей жизнью. Старуха держала на коленях сумку с лекарствами и старый платок. В её пальцах дрожали ключи от квартиры — той самой квартиры, которую она когда-то переписала на дочь, «чтобы потом не было волокиты».
— Я мешаю тебе? — спросила она.
Лена сжала руль так, что побелели костяшки.
— Ты всё время болеешь. Всё время что-то забываешь. Я не могу ни работать, ни отдыхать. У меня своя семья.
— У тебя нет семьи, Леночка, — сказала мать без упрёка. — Есть только квартира, работа и страх остаться одной.
Эти слова ударили сильнее, чем крик. Лена резко вышла, открыла пассажирскую дверь и поставила материнскую сумку на обочину. — Выходи.
Мать долго смотрела на неё. Потом медленно, цепляясь за ручку двери, выбралась наружу. Машина сорвалась с места прежде, чем она успела поправить платок. Лена ехала быстро. Сначала ей было страшно. Потом — странно легко. Телефон матери она заранее оставила дома: «Сломался, всё равно она им не пользуется». Вечером она выпила вина, заказала роллы, включила сериал. На звонки соседки не ответила.
Утром в дверь постучали..
Лена глянула в глазок и выдохнула — соседка, Валентина Петровна, в халате, с пакетом в руке. Открыла на цепочку.
— Лен, мать позови.
— Её нет.
— В шесть утра нет?
— Она уехала. К подруге, погостить. Сама попросила.
Валентина Петровна помолчала, переложила пакет из одной руки в другую.
— К какой подруге?
— Мама много кого знает.
— Мама твоя знает меня и почтальонку, — сказала соседка. — Мы с ней на девять сорок талон брали. К неврологу. Она его три недели ждала, каждый день мне про него говорила.
— Значит, пропустит.
— Значит, пропустит, — повторила Валентина Петровна и посмотрела на Лену так, как смотрят на счётчик, который явно врёт. — Я ей двести рублей должна была. Отдай, когда вернётся.
Пакет она унесла с собой.
Лена закрыла дверь, постояла в прихожей. В квартире было тихо и просторно, как в чужой. На кухонном столе лежал материнский телефон — старая кнопочная «нокия» с наклейкой от аптечной акции. Лена сунула его в ящик с крупами.
В десять позвонила Марина, риелтор.
— Елена Викторовна, в субботу в двенадцать показ. Люди серьёзные, вторые смотрят, первым не хватило по ипотеке. Только нужна справка о зарегистрированных.
— Зачем?
— Затем, что у вас там мама прописана. Банк такое не любит, покупатели тоже. Вы говорили, она снимется с учёта до сделки.
Лена смотрела на дверцу ящика с крупами.
— Снимется.
— Тогда везите её в МФЦ. Заявление она сама подписывает, при паспорте. Без неё никак, Елена Викторовна, я же вам объясняла.
— Я помню, — сказала Лена и положила трубку.
Она объясняла. Она всё объясняла ещё в марте, и Лена всё держала в голове: и справку, и заявление, и то, что мать надо будет прописать потом в новом жилье, и что Олег сказал — с бабушкой он жить не станет, он двадцать лет с чужой матерью прожил, хватит. Всё держала. И вчера в машине забыла, потому что мать сказала про страх остаться одной, и стало нечем дышать.
Вечером Лена поехала на ту дорогу.
Дождь кончился ночью, обочина подсохла, стояла обычная августовская трасса — фуры, поле, ржавый указатель. Остановка через два километра оказалась не остановкой, а бетонным козырьком без стены. Ни сумки, ни платка. Никого.
Она проехала до Дубков, до самой деревни, развернулась у пекарни, где горел свет и пахло горячим, и не вышла из машины. Спрашивать нельзя. Спросишь — запомнят.
Дома Лена налила вина и не стала пить.
В четверг молчал телефон. В четверг она сходила в поликлинику, взяла у окошка расписание, зачем — сама не поняла. Вечером приехал Олег, привёз дыню, сел на её табурет и стал жаловаться на коробку передач.
— Сто тысяч надо, Лен. Ну сто двадцать.
— У меня задаток лежит. Сто пятьдесят.
— Так это ж считай наши деньги.
Она перевела ему сто. Он поцеловал её в шею, потом спросил:
— А мамка где?
— У подруги.
— Во, — обрадовался Олег. — Пусть подольше гостит. Ты ей квартиру-то в новой оформишь, комнату там, где-нибудь на первом этаже, ей же удобнее.
— Оформлю.
В пятницу утром позвонила Валентина Петровна. Не постучала — позвонила, и голос у неё был не соседский, а какой-то официальный, будто она читала с бумажки.
— Мать твоя в больнице. В районной, в Дубках. Мне оттуда звонили, на домашний. Она мой номер помнит, а твой, видишь, нет.
— Что с ней?
— Пневмония. Двусторонняя. Три дня она у людей в пекарне лежала, они думали — простуда, потом «скорую» вызвали. — Валентина Петровна перевела дыхание. — Она сказала им, что у неё никого нет.
Лена ехала сорок километров и всю дорогу считала: суббота, показ, справка, МФЦ работает до шести, значит, понедельник. Она понимала, что считает не то, и всё равно считала.
В отделении пахло хлоркой и мокрым бельём. Мать лежала у окна, под капельницей, маленькая, с чужими волосами — их кто-то расчесал и заплёл, наверное, санитарка.
— Ты кто ей? — спросила медсестра.
— Дочь.
Медсестра посмотрела на неё, ничего не сказала, поправила стойку и вышла.
— Мама.
Мать открыла глаза. Не удивилась.
— Ты сумку мою не видала? Там таблетки от давления, целая пачка новая.
— Мам, я про сумку потом.
— Сумка в пекарне осталась. Там Римма, женщина. Она меня подобрала на трассе, у неё фургон с хлебом, она в город возит. — Мать говорила медленно, с остановками. — Я им сказала, что заблудилась. Не туда на автобус села.
— Зачем ты так сказала?
— Так проще.
Лена сидела на краешке стула, не снимая куртки. Надо было спросить про температуру, про снимки, про то, чем кормят. Она спросила другое — и услышала свой голос со стороны, ровный и деловой, будто на работе, у стойки регистратуры.
— Мам, в понедельник надо в МФЦ. Заявление подписать. Ты помнишь, мы говорили — выписаться из квартиры, чтобы можно было продать.
Мать долго смотрела в потолок.
— Помню.
— Меня отпустят с двух.
— Не поеду.
— Мама.
— Не поеду, Лена. — Она сказала это без злости, как говорят, что чайник не работает. — Квартира твоя. Я тебе её отдала, ты правильно всё сделала, никакой волокиты. А прописана я в ней. Пусть так и будет.
— И где ты жить будешь? Ты понимаешь, что мы после продажи…
— Не понимаю, — сказала мать. — Я вообще много чего не понимаю, ты же сама говорила. Забываю всё время.
В коридоре Лену перехватила врач, молодая, с папкой.
— Вы дочь? Хорошо, что приехали. Ей нужен уход после выписки. И отдельно — по неврологии её надо смотреть, там не только память, там и походка. Она у вас живёт?
— Живёт.
— Одну не оставляйте. Особенно на улице.
В субботу покупатели пришли смотреть квартиру. Ходили, стучали по подоконникам, женщина открыла шкаф в комнате матери и сказала мужу: «Чувствуешь, бабушкой пахнет». В воскресенье Марина позвонила и сказала, что люди готовы, но справку и заявление надо к четверту, банк ждать не будет.
— Она в больнице.
— Елена Викторовна, я вам не следователь, — устало сказала Марина. — Я вам говорю: к четвергу или без меня.
В среду Лена приехала в Дубки со бланком. Мать уже сидела, ела творог из пластиковой баночки, и рядом на табурете стояла её сумка с лекарствами и лежал платок — значит, Римма привезла.
— Мам, тут только подпись.
Мать поставила баночку на подоконник, вытерла ложку салфеткой, аккуратно, как всегда, и повернулась к стене.
— Мама, посмотри на меня.
Мать смотрела на стену.
Лена просидела двадцать минут, слушая, как за занавеской кашляет соседняя старуха. Потом сложила бланк вчетверо и вышла.
В четверг она позвонила Марине первой и сказала, что сделки не будет. Марина ответила, что задаток придётся вернуть, и вернуть быстро, потому что люди уже смотрят другой вариант, и что вообще-то по договору там неустойка, но она с покупателями поговорит.
Сто пятьдесят тысяч. Сто из них стояли в автосервисе на Заводской, разобранные на детали.
— Лен, ну какие сто тысяч, — сказал Олег по телефону. — Коробку уже поставили. Ты что, хочешь, чтоб я её выковырял?
— Мне задаток отдавать.
— Так продай квартиру и отдай.
— Не продаю я квартиру.
Пауза была длинная, с музыкой из машины на фоне.
— В смысле — не продаёшь?
— Мать не выписывается.
— А ты её не спрашивай, — сказал Олег. — Ты собственник. Через суд её, там полгода максимум.
— Полгода она у кого будет жить?
— Лен, ты меня-то не грузи, а? Я тебе про коробку, ты мне про полгода.
Она взяла кредит на сто пятьдесят на два года, отдала деньги покупателям в кафе у нотариальной конторы, женщина пересчитала и сказала «ну, спасибо хоть так».
А в понедельник Лена собрала чемоданы.
Не потому, что решила, а потому, что не могла. Мать выписывали в среду, Валера-водитель обещал привезти её прямо к подъезду, и Лена ясно, до тошноты ясно представляла, как будет открывать ей дверь, как будет вести под руку в комнату, как мать сядет на кровать и скажет что-нибудь про сумку.
Олег сказал: приезжай, живи, чего маяться. Она приехала во вторник с двумя чемоданами и коробкой посуды, разложила вещи в его шкафу на левой полке, и три дня было даже неплохо: он готовил мясо на кухне, они смотрели футбол, он звал её Ленусиком.
В пятницу вечером Лена вернулась со смены — а дверь не открылась. Ключа ей Олег не дал, всё как-то не до того было. Она позвонила, потом ещё, потом постучала. За дверью работал телевизор, кто-то смеялся, потом убавили звук.
Пришло сообщение: «Лен, не сейчас. Артём с Кристиной приехали, у них там всё сложно, поживут пока. Ты пойми, я отец».
Она набрала его номер. Он не взял.
Она набрала ещё раз. Гудки, гудки, потом голос — тихий, будто из ванной:
— Ну чего ты стоишь под дверью, люди же ходят.
— Олег, у меня тут чемоданы.
— Так у тебя квартира есть, — сказал он с искренним, каким-то детским удивлением. — Двушка. Ты вообще-то богаче меня, Ленусик.
Такси до дома стоило двести шестьдесят рублей. Лена втащила чемоданы на третий этаж, поставила у стены, достала ключ и вставила в замок.
Ключ не пошёл. Вообще не вошёл — личинка была другая, светлая, с блестящими царапинами вокруг, и на дверном полотне остались свежие вмятины от инструмента.
Лена нажала звонок. В квартире зашуршало и стихло.
— Мама. Это я.
Тишина.
— Мама, открой.
Щёлкнул замок — но за спиной. В своей двери стояла Валентина Петровна, в том же халате, с прихваткой в руке.
— Не долби. Она таблетку выпила, спит.
— Это моя квартира.
— Твоя, — согласилась соседка. — Слесарь приходил вчера, из ЖЭКа, Витька. Она ему из пенсии заплатила, я рядом стояла. Он спрашивал — хозяйка вы? Она говорит: я тут прописана с восьмидесятого года.
— Валентина Петровна, вы её кормили эти дни?
— Кормила. Она сама себе кашу варит, ты не думай. Только по два раза варит, забывает.
Лена стояла на площадке между двумя дверями, и обе были закрыты.
— Заходи, — сказала соседка. — Постель в шкафу, сама возьмёшь. Я тебе, Лена, не судья и стелить тебе не буду.
Ночь Лена пролежала на узком кухонном диванчике под клетчатым пледом, слушая, как в трубах шумит вода. В шесть утра она встала, умылась, свернула плед и ушла на работу с чемоданами.
Юрист, знакомый знакомой, сказал по телефону за пять минут: вы собственник, вызывайте участкового и слесаря, вскрывайте, никакой уголовщины тут нет; выписать её без её согласия — только через суд, и суд, скорее всего, за неё, потому что она вам эту квартиру подарила и другого жилья не имеет, там такая практика.
— То есть я в своей квартире живу с ней вместе — и всё?
— Ну, или продаёте с обременением за полцены, — сказал юрист. — Дешевле жить вместе.
Лена сняла комнату у Тамары из соседнего кабинета, за десять тысяч, с окном во двор и общей кухней, где Тамарин муж курил в форточку. Утром — смена, вечером — комната. Из кредита выходило по семь двести в месяц, плюс десять за жильё, плюс проезд.
Через неделю она купила два пакета продуктов и поставила их под дверь квартиры. Позвонила и ушла на этаж ниже, стояла и слушала. Дверь открылась минут через шесть, шаркнули тапки, пакеты втянуло внутрь, замок щёлкнул.
Через день пакеты — вымытые, аккуратно сложенные — лежали на коврике.
Так и пошло. Дважды в неделю Лена привозила хлеб, кефир, творог, аптечное. Дважды в неделю пакеты возвращались, сложенные вчетверо. Один раз в них оказалась банка смородины, самая обыкновенная, без записки.
В октябре Лена дождалась под дверью. Не выдержала, села на ступеньку и просидела сорок минут, пока мать не вышла с мусорным ведром.
Мать увидела её и остановилась. Стало видно, как она постарела за два месяца — не лицом, а шеей, руками, тем, как держала ведро.
— Мама, я тогда…
— Ведро тяжёлое, — сказала мать.
Лена взяла ведро, снесла вниз, выбросила, поднялась. Дверь была прикрыта, но не заперта. Она вошла.
В квартире было чисто и холодно — окно на кухне стояло открытым, на подоконнике сушились две тряпки. Мать сидела на своём табурете.
— Хлеб ты в четверг чёрствый купила, — сказала она. — Который в пакете, серый. Не бери больше такой.
— Не буду.
— Ты за замок не сердись. — Мать разгладила клеёнку ладонью. — Я как из больницы приехала, села тут и подумала: а если она опять придёт и скажет — собирайся. Я ж соберусь, Лена. Я тебе никогда «нет» не говорила. Вот я и заперлась, чтоб не собираться.
Лена смотрела на клеёнку, на её знакомые цветы, вытертые по краю стола.
— Я приду в субботу.
— Приходи.
Она приходила в субботы. Мыла с ней окна, отвозила к неврологу — талон на этот раз ждали пять недель, — покупала другой хлеб. Ключа мать не дала, и Лена не просила. О том вечере на трассе они больше не говорили ни разу; один раз мать сказала: «Дожди рано пошли», и Лена вышла в коридор и постояла там, пока не прошло.
В ноябре, в половине двенадцатого ночи, позвонила Валентина Петровна.
— Лена. Мать твоя на остановке сидит. На Кольцевой, у аптеки. В плаще, а под плащом ночная рубашка.
Лена доехала за девять минут. Мать сидела под козырьком на железной скамейке, аккуратно поставив ноги, и держала сумку с лекарствами.
— Мам, ты чего тут?
— Автобуса жду, — сказала мать. — До Дубков. Мне надо, там Римма одна, я тесто не поставила. Она же на меня рассчитывает.
— Мама, ночь. Автобусы не ходят.
— Ходят до десяти, я расписание смотрела. — Мать нахмурилась. — Или это в Дубках до десяти?
Лена сняла куртку и надела ей на плечи поверх плаща.
— Поедем домой. Утром решим.
— А ты кто мне сейчас — дочь или соседка? — вдруг спросила мать, и в голосе не было ни хитрости, ни обиды, только настоящее, растерянное любопытство.
— Дочь.
— А. Ну поехали тогда.
В машине она сразу задремала, привалившись к стеклу. Лена везла её медленно, на второй передаче, потому что дорогу заливало, и щётки не справлялись.
Дома мать сама открыла дверь своим ключом, прошла в комнату, села на кровать и сказала:
— Вот сумка тут, а таблетки я, кажется, в поликлинике оставила.
— Таблетки на кухне, в железной коробке. Я утром достану.
— Ты остаёшься?
— Остаюсь.
Лена разложила на кухне раскладушку — ту самую, на которой в девяностые спала бабушка, — застелила простыней, найденной в нижнем ящике, легла, не выключив свет в коридоре. Из комнаты слышно было, как мать возится, поправляет одеяло, что-то говорит себе под нос.
Потом стало тихо. Потом мать подошла к своей двери и закрыла её. И в замке, изнутри, два раза повернулся ключ.
Лена лежала и смотрела в потолок. Надо было утром позвонить Тамаре, что комнату она держит до конца месяца, и не забыть про хлеб, только не серый в пакете, и про таблетки от давления — упаковка кончалась, оставалось четыре штуки.
