Аделина Сергеевна сидела в учительской и смотрела на знакомые лица. Тридцать семь лет она проработала в этой школе. Сначала учителем русского языка и литературы, потом завучем. Вышла на пенсию три года назад, но продолжала приходить — вести кружок для старшеклассников, готовить их к олимпиадам, помогать с сочинениями. Бесплатно, разумеется. Так было принято.
Сегодня директор Марина Викторовна попросила её остаться после планёрки.
— Аделина Сергеевна, вы же знаете, как нам не хватает кадров, — начала она мягко. — Девятиклассники совсем не умеют писать. Может, возьмёте ещё один кружок? По средам, после уроков. Ну что вам стоит, вы же всё равно дома сидите.
Аделина медленно сложила руки на столе.
— Марина Викторовна, а договор будет?
Директор удивлённо подняла брови.
— Какой договор? Это же внеурочка, общественная работа. Мы всегда так делали.
— Три года я веду кружок без договора и без оплаты, — спокойно сказала Аделина. — Покупаю распечатки на свои деньги, трачу время на подготовку. Если школа хочет ещё один кружок, пусть оформит меня по договору. Я готова работать за разумную ставку.
Марина Викторовна вздохнула с таким видом, будто Аделина попросила у неё квартиру.
— Вы же понимаете...
— Понимаю, — сказала Аделина Сергеевна. — И ещё вот что скажу, пока не передумала. Кружок по литературе я тоже вести перестану. С этой недели.
Марина Викторовна сначала не поверила. Даже улыбнулась — так улыбаются, когда ждут, что человек сам себя поправит.
— Аделина Сергеевна, у вас там одиннадцатый класс. Школьный этап уже прошёл, у Астахова первое место по району в прошлом году. Вы что, детей бросите из-за бумажки?
— Из-за бумажки, — согласилась Аделина. — Три года я хожу сюда как мебель, которую жалко выкинуть. Вы меня не то что не оформили — вы меня в отчёт вписываете как «педагог-наставник на общественных началах». Я это видела в мае.
Директор перестала улыбаться. Она была на этой должности пятый год, пришла из другой школы, и Аделина в первый год относилась к ней снисходительно-терпеливо, как к любому новому человеку в старом здании.
— У меня три вакансии, — сказала Марина Викторовна ровно. — Математика, английский, физкультура. Стимулирующий фонд я делю между теми, кто в штате, и его хватает на две тысячи с копейками на человека. Вы тридцать семь лет здесь проработали и ни разу не спросили, откуда берутся деньги. Вам приносили готовое.
— Значит, я спрашиваю сейчас.
— Спрашивайте. Ответ вам не понравится.
Аделина встала, прошла в четырнадцатый кабинет, где на нижней полке шкафа стояли её три папки — задания муниципального этапа за двенадцать лет, разборы, шаблоны вступлений, конспекты по Тютчеву, по которым она разговаривала с детьми ещё тогда, когда Марина Викторовна сама сидела за партой в другом городе. Папки были тяжёлые и пахли пылью и клеем. Она сложила их в клетчатую сумку, спустилась по лестнице мимо гардероба, где пахло мокрыми куртками, и вышла на улицу.
Дома она поставила сумку в коридоре и три дня к ней не подходила.
В четверг в школьном чате учителей появилось объявление о том, что кружок «Практика сочинения» для девятых классов и подготовку старшеклассников к олимпиаде временно берёт на себя Вера Ивановна Кузьмина. Аделина прочитала и положила телефон на стол экраном вниз.
Вера Ивановна пришла к ней сама, в субботу, без звонка. Стояла в коридоре в расстёгнутом пальто, не снимая сапог, и говорила негромко, как говорят люди, которые устали заранее.
— Тридцать два часа, Аделина. Плюс классное руководство, плюс теперь твои среды и твои олимпиадники. Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я сделала то, что надо было сделать двадцать лет назад. И тебе тоже.
— Мне нельзя. — Вера подняла на неё глаза. — У меня Кирилл в этом году поступает, у меня кредит за окна, у меня контракт продлевают в июне, и я не пенсионерка. Ты можешь сказать «не буду» — и уйти к себе в квартиру, пить чай. А я не могу. Ты отказалась, и это тут же положили на меня. Не на Марину Викторовну. На меня.
Аделина хотела ответить, что это не её вина, а система, что если бы все отказались, то система бы и поменялась, — но услышала, как это звучит, и промолчала.
— Лещёва в учительской сказала, что ты жадная, — добавила Вера уже в дверях. — Я не стала спорить. Извини.
Она ушла, и в квартире стало очень тихо — так, как бывает только в субботу днём в пятиэтажке, когда у соседей никто не сверлит.
В воскресенье позвонила мать Тимура Астахова. Голос был вежливый и деловой: она уже всё знала, слухи в маленьком городе двигаются быстрее приказов.
— Аделина Сергеевна, скажите честно: вы вообще заниматься будете? Мы готовы платить. Сколько вы берёте?
Аделина никогда в жизни не называла цену за свою работу. Она сказала первое, что показалось не стыдным:
— Тысяча за занятие. Полтора часа.
— Хорошо, — сказала мать Тимура так быстро, что Аделина поняла: можно было и больше.
В среду в её комнате сидели трое. Тимур — крупный, флегматичный, пишущий на удивление живо. Соня Гвоздёва — старательная, с двумя цветными ручками. И Даша Кулакова из десятого, тонкая, в свитере с растянутыми рукавами, та самая, о которой Аделина ещё в прошлом году сказала Вере: «Вот эта дойдёт до региона, если её не сломают».
Занятие получилось хорошее. Аделина забыла про время, распечатки разошлись, она даже смеялась. Потом Тимур и Соня положили на комод по тысяче, а Даша замялась в коридоре, надевая куртку, и спросила очень тихо:
— А это каждый раз столько?
— Каждый раз.
— Понятно. — Даша кивнула. — Я с мамой поговорю.
Она не пришла ни в следующую среду, ни через две. Аделина позвонила один раз. Даша ответила, что они пока «сами по учебнику», и что мама работает в пекарне за две смены, и что всё нормально, спасибо большое. Аделина сказала: «Как решишь» — и положила трубку, и весь вечер объясняла себе, что бесплатно она больше не работает, что это принцип, а принцип не бывает выборочным, иначе он не принцип, а привычка.
В конце октября к ней домой пришёл Гущин.
Никита Павлович Гущин работал в школе второй год, вёл русский в средних классах, ходил в рубашках с закатанными рукавами и на педсоветах говорил слова «результативность» и «охват». Аделина считала его мальчиком, который перепутал школу с офисом.
— Мне сказали, у вас архив, — сказал он с порога, не разуваясь, но и не проходя дальше коврика. — Муниципальный этап, разборы. Дайте, пожалуйста. У меня двадцать четыре человека, из них четверо реально сильные, а я сам ни одной олимпиады не судил.
— А Вера Ивановна?
— Вера Ивановна на больничном с пятницы. Спина. — Он сказал это без выражения. — Кружок теперь мой.
Аделина ушла в комнату и вернулась с тонкой папкой. Там были задания трёхлетней давности, уже выложенные в интернете, и общие рекомендации, которые может составить любой методист. Хорошее — разборы работ, свои схемы, тетрадь с формулировками, которые она собирала двадцать лет, — осталось на полке.
Гущин перелистал папку прямо в коридоре. Он не был глупым и всё понял.
— Спасибо, — сказал он. — Я думал, будет больше.
— Больше нет.
— Есть. — Он застегнул сумку. — Но это ваше дело.
Через неделю в городе заговорили: школа открывает платный практикум по сочинению. Тысяча шестьсот в месяц, восемь занятий, договор, квитанция, всё официально. Аделина узнала об этом в аптеке от Тамары Леонидовны, школьного бухгалтера, которая стояла в очереди за пустырником и была рада поговорить.
— Гущин пробил, — сказала Тамара Леонидовна с уважением. — Ходил с расчётами к Марине, потом в управление. Платные услуги у нас были только в уставе, а живьём никогда. Он всё оформил. Ему, между нами, часть пойдёт, но и школе капнет.
— Вот как, — сказала Аделина.
— Так вы приходите к нему в группу, вторую поведёте! Он сам говорил, что вас позовёт. Оформим договор гражданско-правовой, всё честно. Правда, — Тамара Леонидовна вдруг сбавила голос, — вы посчитайте сначала. Вам же индексацию заморозят, как работающей. Пенсия у вас какая, двадцать четыре? Прибавка в январе была бы почти две. А по договору выйдет тысячи три-четыре в месяц, минус налог. Разница копеечная, Аделина Сергеевна. Вы для интереса идите, а не для денег.
Аделина дошла до дома пешком, села за стол, взяла листок и посчитала. Тамара Леонидовна не ошиблась. Всё, чего она требовала у Марины Викторовны в учительской, всё, из-за чего её назвали жадной, стоило меньше, чем она платила зимой за отопление.
Она сидела с этим листком долго. Потом убрала его в ящик и не стала звонить Гущину.
А вечером позвонила мать Тимура — посоветоваться. Гущин приглашал Тимура во вторую группу практикума, и она колебалась: сын и так занят, и вообще, стоит ли.
Аделина потом много раз возвращалась к этому разговору и не могла понять, зачем сказала то, что сказала. Обида в ней к тому времени слежалась, как снег у подъезда, — твёрдая, серая, ходить неудобно, а убирать вроде уже некому.
— Знаете, я вам как бывший завуч скажу, — начала она. — То, что школа обязана давать детям бесплатно, теперь продают по квитанции. Человек работает второй год, ни одного призёра, ни одной проверенной работы за плечами — а уже торгует детьми. Тимуру нужен результат, а не охват. Решайте сами, конечно.
— Спасибо вам огромное, — сказала мать Тимура. — Я так и чувствовала.
Через два дня она переслала этот разговор в родительский чат девятых и десятых классов. Своими словами, но узнаваемо: «Мнение Аделины Сергеевны, она сорок лет в школе: детьми торгуют, педагог без опыта, результата не будет».
Из группы вышли шесть семей. По правилам платных услуг набор считался состоявшимся при двенадцати. Осталось девять. Практикум закрыли, не начав, и Тамара Леонидовна вернула квитанции.
Даша Кулакова позвонила в дверь в субботу утром. Стояла на площадке, в той же куртке, и не заходила.
— Аделина Сергеевна, зачем вы так сделали?
— Я ничего не делала.
— Вы сказали Астаховой, а она всем. — Даша говорила без слёз, ровным злым голосом, и от этого было хуже. — Никита Павлович меня в группу взял бесплатно. И Лизу Барановых, и Артёма. Он сказал: те, кто платят, тянут, а вас я беру за счёт своих часов, только не болтайте, потому что бухгалтерия ругается. Я к нему три раза в неделю ходила. Он не умеет объяснять, как вы, он молодой, он сам иногда путается, но он мне все работы проверял. По вечерам. А теперь нет никакой группы.
Аделина услышала свой голос со стороны — сухой, чужой, глупый:
— И что, Гущин, значит, лучше?
Даша посмотрела на неё и не ответила. Просто повернулась и пошла вниз, и на середине лестницы, не оборачиваясь, сказала:
— Вы мне тогда по телефону сказали «как решишь». Я решила. Больше ничего не было.
Дверь подъезда стукнула. Аделина стояла в прихожей и держалась за косяк, потому что ноги вдруг стали чужими, и думала не о Даше даже, а о том, как аккуратно она себе всё объяснила: принцип, договор, справедливость, нельзя выборочно.
Она позвонила Гущину в тот же день.
— Почему вы мне не сказали про бесплатные места?
— А зачем? — Он был явно на улице, слышался ветер. — Вы бы сказали, что я нарушаю то, за что вы боролись. Или что я выпендриваюсь. — Пауза. — Ладно. Не хотел говорить, потому что было приятно один раз обойтись без вас. Вы простите, я устал.
— Что теперь?
— Ничего. До января набора не будет, у нас приказ по услугам на полугодие. Муниципальный этап девятнадцатого. Кулакова пойдёт без подготовки. Она умная, что-нибудь напишет.
— Гущин, — сказала Аделина, — я исправлю.
— Как? — спросил он, и в этом «как» не было ни ехидства, ни надежды. Обычный вопрос.
Она начала с Астаховой. Разговор был отвратительный. Мать Тимура сначала обрадовалась звонку, а когда поняла, зачем звонят, заговорила громко и обиженно: «Вы же сами мне сказали! Я на вас в чате ссылалась, а теперь я, значит, дура получаюсь?» Аделина стояла у окна и говорила слова, которых не произносила, кажется, никогда в своей жизни: что была неправа, что говорила из личной обиды, что Гущин работает нормально и что ей стыдно.
— Ну знаете, — сказала Астахова. — Стыдно ей. А мне перед людьми как?
Потом были ещё пять номеров. Один Аделина набирала четыре раза, прежде чем ответили. Барановы согласились вернуться сразу. Двое сказали, что подумают, и не перезвонили. Отец мальчика из девятого «б» объяснил ей, вежливо и подробно, что верит не словам, а тому, кто первый раз сказал, потому что первый раз человек говорит правду, а второй раз — оправдывается. Аделина не нашлась, что возразить, и это было справедливо.
В понедельник она пришла в школу. Не в учительскую — сразу к директору, и села на тот же стул, на котором сидела в октябре.
— Марина Викторовна, я развалила группу. Я хочу её собрать.
Директор долго молчала, потом придвинула к себе блокнот.
— Собирайте. Но с родителями буду разговаривать я, а не вы. Одного вашего разговора мне хватило. — Она постучала ручкой по столу. — И ещё. Вы были правы насчёт договора. Я тогда сказала «ответ вам не понравится», а на самом деле мне просто было удобно, что вы ходите бесплатно. Три года удобно. Я это признаю здесь, в кабинете, и больше нигде.
— Мне достаточно, — сказала Аделина.
Собрали одиннадцать. Двенадцатого не было. Тамара Леонидовна развела руками: приказ, минимальная наполняемость, иначе группу не откроют, деньги не проведут, услуга не существует.
Аделина принесла свои. Полтора месяца платных сред у неё лежали в ящике комода нетронутыми — она их не тратила, потому что не знала, как тратить деньги, взятые за то, что раньше отдавала даром. Она отнесла тысячу шестьсот в бухгалтерию и оформила квитанцию на Кулакову Дарью, десятый класс, и попросила Тамару Леонидовну не говорить девочке.
— Так она сама увидит в списке, — сказала Тамара Леонидовна.
— Увидит, что зачислена. Плательщика она не увидит.
Вера Ивановна вышла с больничного в четверг и нашла её в четырнадцатом кабинете, где Аделина расставляла стулья в круг — она всегда так делала, ей не нравилось, когда дети сидят в затылок друг другу.
— Значит, бесплатно всё-таки можно, — сказала Вера с порога. — За девочку заплатила, договор подписала на копейки, индексацию потеряла. То есть можно и так. Просто не для нас, а для себя.
Аделина поставила последний стул.
— Да, — сказала она. — Так вышло.
— И всё? Ты даже спорить не будешь?
— Не буду, Вера. Ты в октябре тридцать два часа тащила и мои среды. Я тебе за это ничем не отплатила и не отплачу.
Вера постояла ещё немного, будто ждала продолжения, потом кивнула — коротко, не примирительно, а как отмечают в журнале факт, — и ушла. Они не поссорились и не помирились. Двадцать лет знакомства теперь лежали между ними как коробка, которую никто не собирается разбирать.
Первое занятие было в среду, в четырнадцатом кабинете, в четыре. Гущин пришёл со своим ноутбуком и колонкой, сел не за учительский стол, а сбоку, у окна, и сказал детям, что первую группу ведёт он, вторую — Аделина Сергеевна, и что темы они делят: он берёт структуру и аргументацию, она — язык и разбор работ.
— Материалы у нас общие, — добавил он, глядя на неё. — У Аделины Сергеевны архив, она сказала, что принесёт.
— Принесла. — Аделина выложила на стол все три папки и синюю тетрадь сверху. — Тетрадь не выносить из школы. Она одна.
Пришли одиннадцать человек и Даша. Она села у самой двери, на последний стул, положила перед собой распечатку — Аделина утром напечатала двенадцать экземпляров в салоне у рынка, потому что картридж дома кончился, а просить в школе не догадалась.
— Чеки сохраняйте, — сказал Гущин негромко, когда раздача закончилась. — Бумага теперь идёт из фонда, вам возместят. У нас есть смета.
Аделина посмотрела на смятый чек, который так и держала в кулаке, и убрала его в карман кофты.
— Хорошо, — сказала она. — Кулакова, у тебя вступление на полстраницы и ни одной мысли. Читай вслух, со второго абзаца.
