Я стояла у плиты, помешивала гречку и сначала даже не поняла, что он сказал. Вернее, поняла слова, но смысл не сразу дошёл. За окном моросил ноябрьский дождь, по стеклу сползали мутные дорожки, а на кухне пахло жареным луком и чем-то тревожным.
— В смысле — продать мою трёшку? — медленно спросила я. Сергей сидел за столом, листал в телефоне какие-то объявления и был до неприличия доволен собой.
— Ну а что? — он поднял на меня глаза. — Квартира большая, старая, коммуналка бешеная. Ты тут одна всё равно не жила бы, если бы я не переехал. А там дом, воздух, огород. Мама рядом. Поможем ей, она уже возрастная. И нам хорошо.
Я выключила плиту. Не потому что гречка была готова, а потому что в этот момент мне стало не до ужина.
Квартира досталась мне не просто так. Её мы с бывшим мужем покупали в ипотеку, потом я одна тянула платежи после развода, ночами брала подработки, экономила на всём, пока наконец не закрыла долг. Эти стены знали мои слёзы, бессонницу, первые маленькие победы. Здесь выросла моя дочь, здесь мы с ней клеили обои в её комнате, здесь на балконе я пила самый дешёвый кофе и радовалась, что теперь никто не имеет права выгнать меня из моего дома.
А Сергей прожил здесь восемь месяцев.
Он пришёл в мою жизнь тихо и вроде бы правильно. Познакомились у друзей. Разведённый, спокойный, без вредных привычек. Сначала он казался надёжным: встречал после работы, чинил розетку, приносил мандарины, когда я болела. Мне сорок два, ему сорок пять. В этом возрасте уже не ждёшь салютов и серенад. Хочется тепла, уважения и чтобы рядом был человек, с которым можно молчать. Первые месяцы так и было. Потом он всё чаще стал говорить «у нас». У нас квартира. У нас планы. У нас деньги. Хотя продукты чаще покупала я, коммуналку платила я, ремонт в ванной тоже делала я — просто потому что Сергей «пока не мог», у него то алименты, то кредит за машину, то маме надо помочь.
Я не считала. Мне казалось, если любишь, не будешь взвешивать каждый рубль. Но в тот вечер, глядя на его уверенное лицо, я вдруг поняла: он уже всё посчитал. Только не своё.
— Сергей, — сказала я тихо, — квартира не продаётся. Он усмехнулся.
— Ты даже не подумала.
— Я подумала быстрее, чем ты рассчитывал.
Он отложил телефон.
— Лен, ну ты как маленькая. Мы семья или нет? Нельзя всю жизнь держаться за бетон. Дом — это будущее. Там можно хозяйство завести, теплицы поставить. Мама поможет. И вообще, женщина должна быть рядом с мужчиной, а не сидеть на своей собственности, как дракон на золоте. Меня кольнуло не слово «дракон». Меня кольнуло «своей». Он произнёс его с раздражением, как будто моя квартира была препятствием, которое мешает ему жить удобно.
— Женщина должна быть рядом с мужчиной, который её уважает, — ответила я. Сергей резко встал.
— Опять началось. Тебе везде неуважение мерещится. Я ради нас стараюсь! — Ради нас? А дом на кого оформлять собирался? Он замялся всего на секунду, но мне хватило. — Ну… можно на маму. Ей там жить всё-таки. А потом всё равно нам останется. Я даже рассмеялась. Коротко, неприятно. — То есть я продаю свою квартиру, покупаю дом на твою маму и еду туда жить с вами?
— Не утрируй. — А что я утрирую?
Он начал злиться. Ходил по кухне, говорил про мою недоверчивость, про то, что я испорчена прошлым браком, что нормальные женщины умеют поддерживать мужчин. Я молчала. Не потому что нечего было ответить. Просто в какой-то момент я увидела его будто со стороны: взрослый мужчина в моей кухне, в тапочках, которые я ему купила, упрекает меня в жадности за то, что я не хочу отдать ему свою единственную опору.
В тот вечер мы не ужинали. Сергей хлопнул дверью спальни, а я села у окна и долго смотрела на мокрый двор. Во дворе под фонарём стояла старушка с собакой. Собака упиралась, не хотела идти под дождь, а старушка терпеливо ждала, не дёргала поводок. Почему-то эта сцена меня успокоила. Любовь, подумала я, — это когда тебя не тащат туда, куда ты не хочешь.
Утром Сергей был ласковым. Заварил мне кофе, поцеловал в висок. — Лен, прости. Погорячился. Просто я мечтаю о нормальной жизни. — Я тоже, — сказала я. Он улыбнулся, решив, что победил. А я впервые за долгое время почувствовала внутри холодную ясность.
В обеденный перерыв я позвонила дочери. Маша училась в другом городе, приезжала редко, но мы были близки.
— Мам, ты серьёзно? — спросила она после моего рассказа. — Он предлагает тебе продать квартиру и купить дом на его маму? — Да. — И ты ещё думаешь? — Я думаю, как правильно поступить. — Правильно — не дать себя обобрать.
От дочери я услышала то, что сама боялась назвать словами. Обобрать. Некрасивое слово. Но иногда некрасивые слова точнее красивых оправданий. Через неделю Сергей снова вернулся к теме. Уже подготовленным. Распечатал объявления, показал дом с голубыми ставнями.
— Смотри, какой вариант! Баня, участок, рядом речка. Мама сказала, место хорошее. — Твоя мама уже знает? — спросила я. — Конечно. Мы же обсуждаем. — Вы обсуждаете мою квартиру без меня? Он нахмурился. — Лен, не цепляйся.
И тут всё стало совсем просто..
— Поедем, — сказала я. — В субботу. Посмотрим твой дом.
Сергей замер с распечаткой в руке. Он готовился к бою, а я вдруг открыла ему дверь, и он даже растерялся, как человек, который со всей силы толкнул то, что и так было не заперто.
— Правда?
— Правда. Хочу посмотреть, куда меня зовут.
Он подхватил телефон и вышел в коридор, и я слышала, как он говорит:
— Мам, всё, она согласна. Да. В субботу приедем.
Не «согласна посмотреть». Согласна. Я стояла с полотенцем в руках и понимала, что надо выйти и поправить, и не вышла. Мне было противно от себя, но ещё сильнее — страшно. В пустой квартире зимой очень слышно холодильник. Я это знала по трём годам после развода и почему-то решила, что могу выторговать себе ещё немного времени, а заодно посмотреть на его мать своими глазами. Тогда, думала я, всё станет ясно и можно будет говорить твёрдо.
В субботу мы выехали в семь. Три часа по трассе, потом двадцать километров разбитого асфальта. Заозерье оказалось не такой уж дырой: магазин, ФАП, школа в соседнем селе, автобус два раза в день. Дом с голубыми ставнями стоял на краю, за ним начиналось поле, серое и мокрое.
Хозяин, Пал Игнатьич, дед в тёплых калошах, водил нас по комнатам и хвалил печку. Пахло сыростью и мышами. Я трогала обои, заглядывала в подпол, задавала вопросы про воду. Вода была в колодце.
— Так а вы когда переезжаете-то? — спросил он у меня. — Я ж больше никому не показываю. Задаток взят, чего людей зря водить.
— Какой задаток? — спросила я.
Дед посмотрел на Сергея. Сергей смотрел в окно, будто там происходило что-то интересное.
— Так Тамара Фёдоровна деньги привезла ещё на той неделе. Расписку я написал, всё по-честному.
Я вышла на крыльцо. Дождя не было, но воздух был такой, что за минуту промокаешь насквозь.
— Ты дал задаток за дом, — сказала я, когда Сергей вышел за мной. — Не спросив меня.
— Я не давал. Мама дала.
— Ещё лучше.
— Лен, ну не бывает так, что дом ждёт, пока ты решишься! Его бы забрали. Я держал вариант.
— Ты держал вариант на мои деньги, которых у тебя нет.
— Мы же едем смотреть, — он развёл руками, честно, по-детски даже. — Значит, ты не против. Ты сама сказала.
И вот тут мне стало нехорошо. Потому что он не врал. Я сказала.
Тамара Фёдоровна жила через три улицы, в старом доме с новой крышей. Во дворе стояли две теплицы, обтянутые плёнкой, и внутри, в декабре, было зелено — она гнала зелень и продавала в райцентр, в два магазина, и, как я потом поняла, зарабатывала этим больше, чем её сын на своей работе. Ей было под семьдесят, руки как у мужика, спина прямая. Она не бросилась меня обнимать. Она вытерла ладони о фартук, оглядела меня с ног до головы, как будто прикидывала, сколько я потяну на весах, и сказала:
— Раздевайся. Курицу сварила.
За столом она спрашивала прямо, без разгона. Сколько зарабатываю. Есть ли у меня ещё дети. Кто платил за квартиру. Здоровье как. Я отвечала и злилась, а потом поймала себя на том, что мне даже легче от этой прямоты, чем от ласковых утренних поцелуев в висок.
— Значит, в декабре деньги придут, — сказала она, наливая себе компота. — Ты покупателя-то нашла уже?
— Какого покупателя?
— На квартиру. Серёжа сказал, покупатель есть, только оформить осталось.
Сергей встал и пошёл за хлебом, хотя хлеб стоял на столе.
— Тамара Фёдоровна, — сказала я, — квартира не продаётся. Я вообще не приняла никакого решения.
Она поставила стакан. Медленно.
— А задаток?
— Про задаток я узнала два часа назад. От Пал Игнатьича.
Она повернула голову к сыну. Я думала, она сейчас закричит на него. Она закричала на меня.
— Так ты чего ж молчала полгода?! — голос у неё был низкий, сорванный на осеннем ветру. — Он мне с августа поёт: дом, дом, Лена согласна, Лена только с ремонтом тянет! Я сто пятьдесят тысяч сняла! Это не пенсия, это на новую теплицу отложено, я на них лук зимний хотела посадить! Ты хоть понимаешь, что такое сто пятьдесят тысяч в деревне?
— Я понимаю, что такое трёшка в городе, — сказала я. — Её тоже не с неба сняли.
— А я тебя за квартиру не просила! Мне твоя квартира вообще поперёк горла, мне сын нужен рядом, а не бетон твой! — она встала, отодвинув табуретку. — Я думала, у вас всё решено. Люди так и говорили: Серёжа с городской, дом берут. Мне теперь как в магазин ходить?
Вот это, как ни странно, я услышала лучше всего. Не деньги. Магазин. Улица. То, что она уже всем рассказала.
— Мама, не кипятись, — сказал Сергей. — Всё решаемо. Игнатьич подождёт.
— Игнатьич подождёт, — повторила она. — А задаток он не вернёт, у него сын с судами, ему деньги ушли уже.
Я сказала тогда лишнее. Сказала, что не понимаю, как взрослая женщина отдаёт свои последние деньги за чужой дом по слову сына, и что, может, ей просто очень хотелось решить всё за меня. Я обвинила её. Мне было проще думать, что она в этом деле главная, что это она придумала и подтолкнула, — так у меня получалась понятная картинка, где я одна против них двоих.
Тамара Фёдоровна выслушала до конца, не перебивая. Потом сказала:
— Я его вырастила одна. Он врёт мне с четырнадцати лет, и я каждый раз верю. Ты со мной месяц знакома, а уже всё про меня знаешь. — Она собрала со стола тарелки. — Автобус в четыре двадцать.
Сергей не повёз меня. Сказал: остынь, переночуем, утром поговорим по-человечески. Я вышла с сумкой, дошла до магазина, автобус ушёл в четыре двадцать без меня, потому что я час просидела в чужой кухне, доказывая свою правоту. До трассы было километра четыре по обочине, в темноте, и меня подобрала «Газель» с хлебом, а от райцентра я ехала электричкой с пересадкой и оказалась дома в первом часу ночи, мокрая до колен, с ощущением, что весь этот день я сама себе устроила.
В понедельник на работе я весь день считала чужие деньги. Я в расчётной группе в фирме, которая торгует стройматериалами: акты, сверки, копейка в копейку. Меня за это ценят. В обед я открыла своё приложение в банке и впервые за много месяцев посмотрела не на остаток, а на график.
Кредит, который я взяла в прошлом году на его машину — тогда он въехал в столб, страховая почти ничего не покрыла, и мы решили, что оформлю я, потому что у меня история лучше, — платился не совсем так, как я думала. Сергей должен был переводить половину. Последний перевод был в июле. С августа я тянула всё сама, просто не замечала: платёж списывался автоматически, а я привыкла к тому, что денег в конце месяца нет, и объясняла это дорогим ноябрём.
Я сидела и смотрела на четыре месяца, которые прошли мимо меня. Бухгалтер, который не заметил у себя дырку в бюджете размером в четыре платежа.
А в четыре часа мне позвонили с незнакомого номера. Вежливый парень спросил, знаю ли я Сергея Владимировича, и сообщил, что по договору я указана контактным лицом, и не могла бы я передать ему просьбу выйти на связь по просроченной задолженности.
— По какой задолженности? — спросила я.
— По займу, — сказал парень. — У нас три обращения. Ещё два, я вижу, у коллег.
Вечером Сергей приехал из деревни. Привёз банку огурцов от матери — она собрала, несмотря на всё, потому что не собрать было бы уже совсем чем-то другим. Он поставил банку на стол и заговорил первым, и говорил хорошо, я даже заслушалась. Что он виноват. Что поторопился. Что не хотел меня давить. Что дом — это была мечта, а мечта делает людей глупыми.
— И микрозаймы — тоже мечта? — спросила я.
Он замолчал. Сел. Долго тёр лицо ладонями.
Оказалось, больше полумиллиона. Началось с машины, потом надо было закрыть один займ вторым, потом третьим, потом он подписался поручителем у своего друга Игоря, а Игорь съехал, и это тоже легло на него. Алименты младшему шли исправно, тут он не соврал ни разу. Он вообще, как я поняла, врал не подряд, а точечно, там, где правда мешала.
— Я поэтому и придумал с домом, — сказал он. — Ты продаёшь трёшку. Дом стоит копейки по сравнению. Разницей я закрываю всё, и мы начинаем с нуля. Через год я всё отдаю, в деревне расходы никакие, мамина зелень идёт, я в райцентре в котельной устроюсь…
— На мою квартиру. Оформленную на твою мать.
— Ну а куда бы она делась? Мы бы там жили втроём.
— Серёж, ты сейчас сам себя послушай.
Он послушал. И, кажется, действительно услышал, потому что тут же предложил новый вариант, и вот от этого варианта мне стало холодно по-настоящему: не продавать, а взять кредит под залог квартиры. Немного. Только чтобы закрыть проценты и остановить звонки.
— Люди так делают, — сказал он. — Это нормальная практика.
— Люди так квартиры теряют.
— Ты меня совсем за идиота держишь.
— Я тебя держу за человека, который уже отдал чужие сто пятьдесят тысяч за дом, который ему не принадлежит.
Он ушёл в спальню. Я легла на диване в зале и до трёх ночи считала: сколько мне лет, сколько ещё платить по его машине, сколько я вытяну одна и что я буду делать в январе, если он не уйдёт.
Он не ушёл ни в тот день, ни через неделю. Мы жили странно: он вставал раньше, варил мне кофе, чинил кран в ванной, который я просила посмотреть с сентября. Он был удобным, тихим и ласковым, и от этого было тяжелее всего. Каждый вечер я собиралась сказать: собирай вещи. И каждый вечер находила причину подождать до выходных, до аванса, до после праздников.
А потом я сделала гадость. Не большую, обычную человеческую гадость. Я написала жене Игоря — тем самым друзьям, у которых мы познакомились, — и рассказала про поручительство, про займы, про задаток, про дом. Я хотела, чтобы кто-то ещё знал, что я не жадная дура, что я не «дракон на золоте». Я хотела свидетелей своей правоты.
Через два дня мне позвонил Игорь и минут пять объяснял, что я лезу в чужие дела, что Сергей его вытащил, когда у него была беда, и что нормальная женщина не полощет мужика по знакомым. Жена его написала короче: «Лена, это низко». Меня больше не звали ни на дни рождения, ни на шашлыки, и, если честно, эта потеря оказалась куда ощутимее, чем я думала: у меня в этом городе и было-то — работа, дочь по телефону и вот эта компания.
Зато после разговора с Игорем во мне что-то щёлкнуло. В субботу, пока Сергей был на дежурстве, я сложила его вещи в три сумки и большой чёрный пакет, вызвала мастера и поменяла замок. Сумки я отнесла к соседке Валентине Ивановне, той самой, что вечерами выгуливает под фонарём упрямую собаку, и попросила отдать, когда придёт.
Он пришёл. Стучал, потом звонил, потом говорил через дверь, спокойно и разумно, что так вопросы не решают. Я стояла в прихожей, в тапочках, и молчала. Потом он сказал, что заберёт телевизор и микроволновку, потому что это он покупал. Это была правда, он покупал. Я открыла и отдала. Он вынес их сам, в два приёма, аккуратно, обмотав шнур вокруг корпуса, и в дверях спросил:
— Тапки мои оставить?
— Оставь.
Пустое место на комоде, где стоял телевизор, потом стояло так до самого января.
Тамара Фёдоровна приехала перед Новым годом. Позвонила с вокзала: «Я в городе, диктуй адрес». Я убирала полтора часа, а потом поняла, зачем убираю, и разозлилась на себя.
Она вошла, не снимая пуховика, прошла по всем трём комнатам, посмотрела на балкон, где облупилась краска и стоял мой велосипед десятилетней давности, потрогала подоконник, заглянула в ванную.
— Чай не буду, — сказала она, садясь на кухне. — Мне на автобус.
На холодильнике у меня магнитом был прижат листок — график платежей по кредиту за его машину, я его распечатала, чтобы видеть, сколько осталось. Она прочитала. Долго, шевеля губами, как читают в деревне.
— Это чей?
— Мой. За его машину.
Она сложила листок вдвое и вернула под магнит.
— Я думала, ты богатая, — сказала она. — Он говорил: у неё трёшка в центре, она за неё вцепилась, как не знаю кто. Я себе представляла, знаешь, паркет и шторы такие, до полу.
— Тут шторы из «Икеи», Тамара Фёдоровна. И трубы девяносто восьмого года.
Она кивнула. Помолчала, глядя в окно, во двор, где кто-то долбил лёд у подъезда.
— Задаток Игнатьич не вернул, — сказала она. — И не вернёт, я и не прошу. Сама виноватая, я ему деньги в руки дала без тебя. — Она посмотрела на меня прямо. — А ты виноватая, что полгода мычала. Сказала бы в июле твёрдо — я бы ни копейки не тронула. Ты его жалела, а вышло, что меня обобрали.
Я хотела возразить. И не смогла, потому что это было ровно то, о чём я думала ночами.
У меня на счету лежало отложенное — на зубы и на летний отпуск с Машей. Я в тот вечер, ещё до её приезда, открыла приложение, набрала семьдесят пять тысяч, половину её задатка, и держала палец над кнопкой минуты три. Потом закрыла.
— Я думала отдать вам половину, — сказала я. — Не отдам.
Она усмехнулась — не зло, скорее устало.
— И не надо. Мне от тебя ничего не надо. Я приехала посмотреть, за что мой сын столько врал.
— И что, посмотрели?
— Посмотрела. — Она встала, поправила платок. — Он у первой жены машину продал, знаешь? Она сама и подписала, по доверенности, и потом ещё год всем говорила, что это её решение было. Он ведь не грабит. Он уговаривает. И сам первый верит.
В дверях она обернулась.
— Он ко мне переехал. Пусть зимует. Огурцы буду поднимать в феврале, работы много, а мне уже тяжело одной с плёнкой. Долги свои сам вылезет отдавать, я его копейкой больше не покрою. — Она подумала. — И ты ему не звони. Позвонишь — он вернётся, а через месяц опять про дом заговорит.
— Я не собиралась.
— Все не собираются, — сказала она и пошла к лифту.
Вечером позвонила Маша. Я рассказала ей всё, включая кредит, включая то, что я четыре месяца не смотрела на свой же график, включая письмо жене Игоря. Она молчала дольше, чем я ожидала, а потом сказала, что переведёт мне со стипендии и с подработки в кофейне, тысяч восемь может.
— Не надо, — сказала я. — Ты себе куртку зимнюю не купила.
— Мам.
— Маш, не надо. Я взяла — я и плачу. Ты лучше приезжай в январе, я вторую смену возьму и на билет тебе отправлю.
— Только не бери вторую смену, — сказала она. — Ты после ночных потом неделю больная.
— Возьму субботние. Это не ночные.
Я поговорила с начальницей в понедельник, и мне дали субботы — приёмка, сверка накладных, три раза в месяц. Потом я позвонила в банк.
Оператор долго уточняла кодовое слово, паспортные данные, последние четыре цифры карты.
— Причина обращения? — спросила она.
— Мне нужно уменьшить платёж, — сказала я. — Плачу одна.
Она попросила подождать на линии. Я стояла у окна с телефоном у уха, слушала музыку, и во дворе как раз разгружали машину с ёлками — мужики кидали их через борт прямо в снег, и уже собралась очередь.
