Степан Редков стоял над свежей могилой своей супруги Полины, крепко сжимая чёрную ручку зонта. Дождя не предвиделось, но держать что-то в ладонях казалось проще, чем ощущать их тяжёлое и бесполезное безволие возле бедер.
Кругом теснились родные покойной: сестра Инна с супругом Анатолием, двоюродные братья, тетушки, дальние знакомые, которых он встречал лишь на подобных печальных или радостных церемониях. Все говорили положенные слова сочувствия, однако Степан улавливал в их тонах фальшь и неестественность, будто они репетировали роли в неудачной постановке.
«Держись, Стёпа», — тихо произнесла Инна, обнимая его за плечо. Голос её вздрагивал от плача, но Степан заметил, что глаза оставались сухими. — "Поля была таким светлым человеком. Господь забрал её так рано, но теперь она в раю, смотрит на нас оттуда". Степан машинально кивал, не вслушиваясь в эти избитые утешения. Сознание отказывалось принимать случившееся.
Всего неделю назад Полина собиралась в Рязань на похороны деда Николая, скончавшегося от внезапного сердечного приступа в восемьдесят два года. Она была единственной из внучек, кто искренне любил старика и навещал его все последние годы. Остальные появлялись лишь по большим праздникам, да и то нехотя, считая его занудным и брюзгливым.
«Я поеду одна», — сказала она тогда, целуя мужа на прощание.
Степан помнил каждую мелочь того утра: как она поправляла у зеркала чёрную блузку, как вытирала платком глаза, покрасневшие от слёз.
«Ты же знаешь, как я его любила. Хочу проводить его как подобает».
— «Может, всё-таки поедем вместе? — предлагал он. — Дорога долгая, ты расстроена».
— «Нет, милый, у тебя завтра важная презентация. Не надо всё менять. Я справлюсь. Дед всегда говорил, что я у него самая стойкая».
Это были её последние слова.
На обратном пути, поздним временем понедельника, случилась авария. Как сообщили в ГАИ, Полина не справилась с управлением на мокром асфальте. Автомобиль вынесло с трассы, он перевернулся и загорелся. Спасатели, прибывшие на место, уже ничем не могли помочь. Степан запомнил тот звонок в шесть тридцать утра во вторник. Голос участкового звучал уставше и казённо, но в нём слышалось искреннее участие.
«Степан Викторович, вам необходимо срочно выехать в Рязань. Ваша супруга попала в серьёзное ДТП».
— «Она жива?» — прошептал Степан, уже зная ответ по интонации.
«К сожалению, нет. Смерть мгновенная. Примите мои соболезнования».
Дальнейшее вспоминалось как тяжёлый кошмар: бессонная ночь, путь в Рязань на рассвете, больничный морг с удушающим запахом формалина. Процедура опознания стала пыткой. Лицо Полины было так обезображено огнём и осколками, что смотреть было невыносимо. Инна рыдала рядом, а Анатолий, держа её за руку, что-то шептал, пытаясь успокоить.
«Стёпа, не мучай себя, — умоляла Инна, когда патологоанатом предложил пройти для окончательного опознания. — Запомни её красивой. Это не она, это всего лишь оболочка».
Но процедура была обязательной. Степан заставил себя войти в холодное помещение и взглянуть на то, что лежало под простынёй. Обугленные волосы, искажённое лицо, но телосложение, её обручальное кольцо — всё совпадало. Документы из уцелевшей в багажнике сумки также подтверждали личность.
«Это она, — с трудом выговорил он. — Моя жена».
Все хлопоты взяли на себя родственники Полины. Они же настояли на закрытом гробе, организовали перевозку тела, поминки, выбрали место на кладбище.
«Понимаешь, Стёпа, — пояснял Анатолий в придорожном кафе, обсуждая детали. — После такой аварии лучше, чтобы люди запомнили её живой. А то пойдут разговоры, будто она была не пристёгнута или выпила».
Степан согласился. Ему было безразлично. Полины не стало — только это и имело значение. Всё остальное казалось мелочью.
Теперь, стоя у могилы в этот солнечный октябрьский день, он смотрел на венки, на говорящих людей и не чувствовал ничего. Пустота. Будто вместе с женой из него ушла душа, оставив лишь оболочку, которая автоматически кивала и благодарила.
«Земля тебе пухом, сестрёнка», — всхлипывала Инна, бросая горсть земли. — Прости нас, что не уберегли».
Степан не стал вникать в эти слова. Горе заставляет людей говорить странное.
Церемония тянулась долго. Священник монотонно читал молитвы. Родственники по очереди говорили прощальные речи, и Степан с удивлением слушал об идеальной женщине, мало похожей на живую Полину с её привычками и слабостями. Он почувствовал, что земля буквально уходит из-под ног: ноги подкашивались, в глазах темнело.
«Мне нужно отойти», — прошептал он Инне.
«Конечно, иди, мы тут всё завершим», — с пониманием кивнула она.
Степан медленно пошёл к выходу с кладбища.
Прощание состоялось. Теперь предстояло как-то жить дальше, хотя он не представлял как.
У ворот на старой скамейке сидела девочка лет десяти-двенадцати. Худая, в потёртом пальто не по размеру, с серьёзными тёмными глазами, казавшимися слишком взрослыми. Перед ней стояла жестяная банка с монетами.
«Дядя, подайте на хлеб», — тихо попросила она.
Он машинально полез в карман пиджака, где лежали две сотенные купюры.
«Держи», — сказал он, бросая деньги в банку.
Девочка ахнула.
«Вы уверены? Это очень много!»
— «Уверен», — устало ответил Степан и направился к своей машине.
«Дядя!» — окликнула она. Он обернулся. Она смотрела на него пристальным, изучающим взглядом. «Дядя, твоя жена жива, — тихо, но чётко произнесла она. — Но лучше тебе от этого не станет. Иди за мной».
Степан замер. Мир будто остановился. Даже птицы замолкли.
«Что ты сказала?» — прохрипел он.
«То, что сказала. Времени мало. Иди».
Она схватила банку и быстро зашагала по тропинке, ведущей в лес.
Степан, словно заворожённый, пошёл следом. В голове стучало: «Жива? Как?» Может, он сходит с ума от горя? Девочка шла быстро и уверенно.
«Стой! — крикнул он, когда они углубились в чащу. — Объясни!»
— «Объясню, когда дойдём. Здесь небезопасно говорить. Слишком много любопытных ушей вокруг».
Степан оглянулся — в лесу ни души.
«Некоторые очень не хотят, чтобы правда всплыла», — добавила она.
Они свернули на едва заметную тропу. Степан вдруг осознал, что не знает, куда идёт.
«Как тебя зовут?» — спросил он.
«Даша. Коротко — Даша».
— «Даша, я не понимаю, что происходит. Ты же просто…» — Он запнулся.
«Попрошайка? — усмехнулась она. — Да, иногда прошу. Но я не обычная попрошайка, дядя Степан. Я многое вижу и слышу».
— «Откуда ты знаешь моё имя?»
— «Слышала на кладбище. А ещё я три дня наблюдала за твоей женой».
— «Наблюдала? Как? Зачем?»
Даша остановилась...
— Мою маму зовут Лена, — сказала она, глядя не на него, а на банку в своих руках. — Она у Николая Тимофеевича жила последние полгода. Ухаживала. Мыла, кормила, таблетки давала. Ей платили восемь тысяч в месяц и картошку.
Степан открыл рот и закрыл. Про сиделку он что-то слышал от Полины — вроде бы деду наняли женщину из соседнего дома, потому что сам он уже плохо ходил.
— В понедельник вечером они поехали, — продолжала Даша. — Твоя жена за рулём, мама рядом. Мама сказала: доеду до Рязани, там автобусом обратно, к десяти буду. У нас автобус в девять сорок последний. Она не приехала. Ни в понедельник, ни потом.
— Девочка, — Степан почувствовал, как у него дёргается щека, — ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? Ты понимаешь, кого я час назад закопал?
— Понимаю, — сказала Даша. — Только твоя жена вчера ночью сидела на крыльце деда Николая и курила. У неё правая рука платком подвязана, вот так, через шею. И лоб заклеен.
Он схватил её за плечо — не сильно, но резко, — и девочка сжалась и втянула голову так, как втягивают её дети, которых уже хватали. Степан отпустил.
— Почему ты не сказала это на кладбище? Там сорок человек стояло, милиция бы приехала, кто угодно…
— Я говорила. — Даша поставила банку на пень, монеты внутри звякнули. — Я к участковому ходила во вторник. Он бабушке сказал, что Ленка загуляла, как обычно, вернётся, и чтобы я людей не смешила. А во вторник вечером мужик такой, с усами, в машине зелёной, взял меня за куртку у калитки и сказал: будешь около дома шастать — сдадут тебя в интернат, а бабку под суд. Он не пугал даже. Он спокойно сказал.
Толик. Анатолий ездил на зелёной «тойоте» и носил усы, за которые Полина его вечно поддразнивала.
Степан долго молчал. В лесу пахло сырой листвой и дымом от чьего-то костра. Мысль, которую он пытался додумать, разваливалась на куски: закрытый гроб, «запомни её красивой», сухие глаза Инны, слова Анатолия в придорожном кафе про то, что люди начнут говорить, будто она выпила.
— Покажи дом, — сказал он.
Дом деда Николая стоял на самом краю Заборья, у спуска к реке: пятистенок с облупленной синей верандой, за ним баня и заросший малиной участок. Ставни на улицу были закрыты. Даша показала издалека, из-за кустов, и ушла — сказала, что бабушка ждёт и что она вечером всё равно тут будет, она каждую ночь тут.
Степан вернулся на кладбище, попрощался с родственниками, сказал Инне, что поедет домой, что не может здесь оставаться, и Инна обняла его и попросила звонить в любое время дня и ночи. Он выехал на трассу, доехал до заправки, полтора часа просидел в машине с выключенным двигателем и повернул обратно.
Машину он оставил у развалин старой фермы и дошёл до дома пешком, в темноте, по мокрой траве, в тех же выходных ботинках. Он не знал, что будет делать. Он даже не додумал до конца, чего он ждёт, — просто встал за баней и стал ждать.
В половине десятого во двор вкатилась зелёная «тойота». Анатолий вытащил из багажника две сумки и пакет с лекарствами из аптеки, поднялся на крыльцо, и дверь ему открыли изнутри. В светлом проёме Степан увидел жену.
Она стояла в его старом свитере, который брала с собой в поездки, с косынкой на голове, и правая рука у неё была подвязана платком.
Он вышел из-за угла бани и пошёл прямо к крыльцу. Анатолий обернулся первым, выронил пакет, шагнул навстречу и остановился. Полина не закричала. Она попятилась в сени, потом развернулась и пошла в дом, спиной, натыкаясь на стул, и Степан вошёл за ней.
— Стёпа, — сказала она. — Стёпа, только не кричи, тут стены как бумага.
В горнице на клеёнке стояли чашки, лежал надкусанный хлеб, работала маленькая лампа. Из другой комнаты вышла Инна — босиком, с полотенцем в руках — и вот тут она заплакала по-настоящему, некрасиво, взахлёб, совсем не так, как утром над ямой.
Анатолий закрыл дверь на крючок, задёрнул занавеску и сел на табурет напротив Степана, поставив локти на колени.
— Ну, — сказал он. — Сам додумался или девка эта?
— Кто в гробу? — спросил Степан.
Никто не ответил. Полина села на край кровати и стала здоровой рукой заправлять под косынку волосы, которых там не было.
— Лена, — наконец сказала она. — Сиделка дедова. Мурашова.
Степан сел, потому что стоять больше не мог, и услышал свой собственный голос — ровный, чужой:
— Рассказывай.
Она рассказывала минут двадцать, сбиваясь и возвращаясь. Что после похорон дед оставил дом на неё, что три дня она разбирала бумаги и вещи и почти не спала. Что на помины выпила два бокала вина, потому что не выпить было нельзя, все смотрели. Что решила ехать ночью, чтобы к утру быть дома, к его презентации. Что Лена попросила добросить до Рязани, ей надо было забрать у сестры вещи и вернуться к дочке. Что за Кораблином её повело, и она не помнит удара, помнит только, что лежит на боку в темноте, пахнет бензином, и что она вылезла через своё окно, потому что оно было выбито, а Ленину дверь заклинило и Лена не отвечала. Что она дёргала за ручку одной рукой, потому что вторая не работала. Что потом стало гореть.
— Я тебе звонила, — сказала Полина. — Первому тебе. Три раза, в третьем часу.
Телефон в ту ночь лежал в кухне, беззвучный, потому что утром была презентация и он не хотел просыпаться от чужих сообщений. Он увидел эти три вызова только в среду, когда уже был в Рязани, и решил, что это сбой оператора: мёртвая жена не звонит.
— Ты не ответил, и я позвонила Инне.
— Я приехал через сорок минут, — сказал Анатолий. — Она стояла на обочине в одной кофте, машина горела, никого. Я её увёз. Что мне было делать, «скорую» ждать?
— А потом? — спросил Степан.
— А потом утром звонит участковый и говорит: погибла ваша Полина Николаевна, документы при ней, машина её. — Анатолий развёл руками. — Никто там ничего не разбирал, Стёпа. Одна машина, одна женщина, съезд с дороги, дождь. Им и так всё было ясно.
— И вы решили не мешать.
— Мы решили, что ей от пяти до семи давать не за что, — жёстко сказал Анатолий. — Она не хотела. Она устала и уснула. Ты понимаешь, что такое женская колония семь лет? Ты её видел вообще? Она бы там не выжила.
— А кольцо? — Степан сам не понял, почему спросил именно это.
Полина посмотрела на свою левую руку. Кольца на ней не было.
— Ленка носила, — тихо сказала она. — Она замужем была, он от неё уехал, а кольцо она носила. Обычное, гладкое. Такое же.
Он вспомнил, как стоял в холодном помещении, как заставил себя опустить глаза, как увидел жёлтый ободок на обгоревшей руке и как ему стало легче от того, что можно уже не смотреть. Он сказал: «Это она. Моя жена». И подписал.
Степан вышел из дома, дошёл до фермы и до утра просидел в машине. В шесть он вернулся, разбудил их и сказал, что нашёл выход: он продаёт свою половину квартиры, находит адвоката в Рязани, они идут в следственный отдел сами, добровольно, и это называется деятельное раскаяние; что там всё равно будет условно или колония-поселение, потому что она не убегала и не была пьяной в стельку, а два бокала за шесть часов уже никто не докажет; что у Лены осталась дочь двенадцати лет, которая каждую ночь сидит у этого забора и ждёт мать, и что этой девочке нужно тело матери и бумага, иначе она никто и мать её — просто ушедшая пьяница.
Полина слушала, глядя в клеёнку. Инна плакала. Анатолий молчал.
— Дай мне день, — сказала Полина. — Мне рука болит, мне надо к врачу. Приезжай вечером, я скажу.
Он поверил ей. Он потом много раз возвращался к этой минуте: он ведь видел, как Анатолий встал и вышел во двор, и как он там долго говорил по телефону. Но ему нужно было, чтобы жена, которую он вчера похоронил, сказала «да», и он поехал в Рязань искать адвоката.
Вечером дом был заперт на два замка, ставни задвинуты изнутри, малина у бани вытоптана. На крыльце сидел Анатолий и курил.
— Не ищи, — сказал он. — Ты нормальный мужик, Стёпа, я тебе даже не вру. Просто ты в этом деле не один участвуешь.
— Где она?
— В безопасном месте. — Анатолий стряхнул пепел в банку из-под кофе. — Ты вот в отдел собрался. А ты соображаешь, что ты первый и пойдёшь? Опознание кто подписывал? Ты. Твоя подпись, твоей рукой: «Опознаю супругу». Свидетельство о смерти на кого выдали? Захоронение кто оплатил? Ты сядешь рядом с ней, а девке этой ты что, лучше сделаешь? — Он помолчал. — Дом дедов мы продадим. Тебе третью часть отдадим, ты по закону всё равно наследник. Полтора миллиона он стоит, с землёй. Живи, женись, забудь.
Степан ударил его один раз, неудачно, скользом по уху, и Анатолий не ответил — только поднялся, отряхнул колено и пошёл к машине.
Утром Степан пошёл к Даше.
Они жили через два двора: Нина Егоровна, семьдесят с чем-то, в вязаной кофте на голое тело, и внучка. В доме пахло козой и мокрой печкой. Слушать Степана старуха не стала — вернее, слушала, чистя картошку, и лицо у неё не менялось.
— Ну и что ты хочешь? — сказала она наконец. — Ленка у меня третий раз пропадает. В прошлом году в Луховицах два месяца жила у мужика какого-то, я думала, всё, а она приехала как ни в чём не бывало, худая, и опять на шею. Я и на этот раз так думала.
— Она в могиле. На вашем кладбище. С чужим именем на кресте.
— Ага, — сказала Нина Егоровна. — А ты, значит, приехал и всех спасёшь. Ты сегодня приедешь, а мне тут жить. Толик Сомов с моим зятем в одном классе учился, у него тут полдеревни в долгах. Начнём мы с тобой правду искать, а через месяц ты уедешь в Москву, а нас с Дашкой сюда придут проверять: как живёте, чем кормите, почему девка на кладбище с банкой сидит. Заберут её — и всё. — Она бросила картошку в кастрюлю. — Мне вот что надо: чтобы бумага была. Что умерла. Тогда и пособие, и опекунство оформим по-человечески. А то она у меня без всякого права живёт, я даже в больницу её сводить не могу нормально.
— Бумага будет только если разрыть могилу и сделать анализ, — сказал Степан. — Кровь вашу возьмут, Дашину. Иначе никак.
Старуха посмотрела на него долго.
— Разрывать я не дам.
— Бабушка, — сказала Даша от печки. — Я сама поеду. Я дорогу знаю.
Полина позвонила ему в четверг, с незнакомого номера, когда он сидел в своей московской квартире среди её тапок и её кремов, которые не смог убрать.
— Стёпа. Я тут одна с ума схожу. — Голос был близкий, домашний, тот самый. — Толик обещал документы устроить, на другую фамилию. Продадим квартиру и уедем куда-нибудь к морю, в Абхазию, там никому ничего не надо. Ты же меня любишь? Я всё это время только про тебя и думала. Стёпа, я без тебя не смогу.
Он приехал в Рязань в пятницу. Она ждала в кафе на автовокзале, в чужой куртке, с рукой уже в нормальном лонгете, и когда он вошёл, привстала и посмотрела на него так, как смотрела в первый год, — и он понял, что сейчас скажет «да», и сказал.
Они просидели там час. Она говорила про Гагру, про то, что снимет жильё, будет печь свои пироги на продажу, что паспорт — вопрос денег и терпения, что через год-два всё утихнет. Он слушал и думал о том, что у него в бумажнике лежит визитка адвоката, к которому он так и не зашёл второй раз.
Вечером надо было заехать в Заборье: в доме остались её вещи, шкатулка матери, тёплые куртки, а ключи были у неё. Она согласилась поехать с ним, только просила не включать свет.
Даша сидела на бревне у их калитки. В темноте, в своём длинном пальто, с банкой на коленях — она правда сидела там каждую ночь.
Полина увидела её через лобовое стекло и сразу отвернулась к окну.
— Это её дочь, — сказал Степан.
— Я знаю, чья это дочь, — сказала Полина.
— Она думает, что мать вернётся автобусом.
Полина дёрнула здоровым плечом.
— Стёпа, ну что ты хочешь от меня услышать? Мне что теперь, застрелиться? Я её не убивала, я уснула. — И потом, тише, глядя себе на колени: — И ей, честно говоря, без Ленки только лучше. Ленка пила. Дед ей деньги в руки боялся давать, я сама ей на карту переводила, чтобы не пропила. Девка эта при бабке сытая ходит.
Он ничего не ответил. Он завёл машину, выехал на асфальт и поехал в сторону Рязани, и Полина сначала говорила про то, что надо будет купить чемодан, а потом замолчала, потому что на кольце он не повернул к трассе.
— Стёпа. Ты куда?
— Я не могу, — сказал он.
Она вцепилась в его рукав, потом стала бить кулаком по бедру, потом заплакала и сказала, что он всегда был трус и всегда всё решал не сам, а по правилам; что он подписал опознание, значит, он такой же; что она его ненавидит; что он её убил. Он остановился у вокзала, вынул из бумажника всё, что было, — тысяч сорок, — положил ей на колени и сказал:
— У тебя до завтрашнего полудня. Придёшь сама — я найму адвоката и буду ходить на все заседания. Не придёшь — я всё равно пойду.
Она вышла, хлопнув дверью, и ушла в темноту за автобусами, и он сидел и смотрел, пока её куртка не растворилась.
В полдень в субботу она не пришла.
В следственный отдел он пришёл в час дня, с паспортом, свидетельством о смерти, чеками из ритуальной конторы и своей собственной подписью на протоколе опознания, и просидел там до вечера. Молодой следователь по фамилии Гурьев два раза перепросил, правильно ли он понял, что заявитель сообщает о собственном ложном опознании, потом позвал начальника, потом стал печатать. Про Лену Мурашову — Мурашову Елену Сергеевну, тридцать шесть лет, прописанную в Заборье, — в базе пропавших ничего не было: заявления никто не подавал.
— Вы понимаете, что в отношении вас тоже будет проверка? — спросил Гурьев, не поднимая головы от клавиатуры.
— Понимаю.
— И что процедура с эксгумацией не быстрая. Экспертиза, генетика, это не неделя.
— Понимаю.
Инна позвонила в ту же ночь. Она не кричала. Она сказала ровным голосом, что он у них больше не родственник, что Поля перед ним ни в чём не виновата, а он сдал её как чужую вещь, и что он ещё вспомнит, кто его на руках выносил из морга. Потом она сказала: «Ты хоть понимаешь, что она бы никогда тебя не сдала?» — и отключилась. Больше они не разговаривали.
Полину нашли через шесть дней в Туле, в квартире матери Анатолия. Ему потом сказали, что она не запиралась и никуда не бежала — сидела на кухне и смотрела телевизор.
В среду он повёз Нину Егоровну и Дашу в Рязань — сдавать кровь для сравнения. Старуха всю дорогу молчала, держа на коленях свёрток с документами и вязаной кофтой на всякий случай, и только на въезде спросила, не будут ли с них брать за анализ денег. Даша сидела сзади и смотрела в окно на поля.
Из здания она вышла первой, села на скамейку и стала разглядывать пластырь на сгибе локтя.
— Дядь Степан, — сказала она. — А на кресте маму напишут? Ну, когда всё это.
— Напишут, — сказал он. — Только не сразу. Сначала бумаги.
— Я подожду, — сказала Даша. — Я умею.
Нина Егоровна вышла на крыльцо, застёгивая пальто, и сердито махнула им рукой, чтобы шли к машине, потому что автобусы уже пошли и на дорогах будет не проехать. А когда он высадил их у калитки в Заборье, она наклонилась к открытому окну и сказала:
— В следующий раз приедешь — хлеба привези из города. У нас лавку опять закрыли.
