Мне 31 год, я живу один и работаю из дома. Через дорогу от меня жила Анна Сергеевна — тихая, аккуратная женщина, которой было 76. Последние месяцы она почти не вставала, а потом совсем слегла. Я видел, как у её дома неделями никто не появлялся, как по праздникам её окна оставались тёмными и как с каждым днём ей становилось всё тяжелее.
Когда я перевёз её к себе в свободную спальню, родня примчалась почти сразу. Племянник Игорь выскочил на крыльцо и с порога заорал:
— Ты что творишь вообще? Думаешь, мы не понимаем, зачем ты её сюда притащил?
— Потише, — сказал я. — Ей и так плохо.
— Не строй из себя святого, — отрезал он. — Тебе её квартира нужна? Или деньги? Решил втереться в доверие, пока она при смерти?
Из-за его спины тут же подала голос женщина, кажется, его сестра:
— Мы полицию вызовем. Такие, как ты, всегда одно и то же делают. Сначала «помогают», а потом старики переписывают на них всё имущество.
Я смотрел на них молча. За пять лет никто из них ни разу не приехал к Анне Сергеевне ни на день рождения, ни на Новый год, ни просто так. А теперь они стояли у моего дома и громче всех кричали о заботе.
— Где вы были раньше? — только и спросил я.
— Не тебе нас судить, — вспыхнул Игорь. — Это наша семья.
— Вот именно, — ответил я. — Только почему тогда рядом с ней всё это время был я, а не вы?
Они ещё долго грозили адвокатами, опекой и полицией, уверяли, что я манипулирую больной женщиной ради наследства. Я не спорил. Просто каждый день проверял, выпила ли Анна Сергеевна лекарства, помогал ей поесть, поправлял одеяло и ровно в девять вечера садился рядом с её кроватью.
— Опять будешь мне это говорить? — однажды тихо спросила она, когда я придвинул стул.
— Буду, — ответил я.
— Даже если я снова расплачусь?
— Даже если снова.
Тогда я наклонился к ней и начал шептать то, чего много лет не говорил никому.
Она слушала молча, иногда закрывала глаза, иногда сжимала мою руку так крепко, будто только эти слова и держали её на этом свете. А её родственники, стоя за дверью, были уверены, что знают, зачем я забрал её к себе.
Но они понятия не имели, что на самом деле происходило в этой комнате каждый вечер..
А происходило вот что. Ровно в девять я садился на скрипучий стул у её кровати, наклонялся так, чтобы ей не приходилось напрягать слух, и говорил:
— Мама, это Кирилл. Я знаю, что девять лет прошло. Я не звонил не потому, что не хотел.
Дальше шли слова, которые я переставлял местами уже сотый раз. Что я тогда был дурак. Что я не имел права говорить ей «ты его выбрала, а не меня» и уходить, забрав ключи. Что она в ответ крикнула «и не звони мне больше», и я послушался — единственный раз в жизни послушался её сразу.
Анна Сергеевна слушала это молча, только пальцы у неё дрожали на одеяле. В первый вечер, когда я случайно проговорился, она заставила меня повторить всё с начала. И потом требовала каждый день.
А в тот вечер, о котором я говорю, она перебила меня на середине.
— Хватит, — сказала она. — Кирилл, хватит. Я больше это слушать не буду.
— Почему?
— Потому что ты не мне это говоришь. Ты на мне тренируешься. Как на подушке. — Она смотрела в потолок. — Позвони ей.
— Позвоню.
— Когда?
Я промолчал. Она повернула голову, и в этом медленном повороте было больше силы, чем в её голосе.
— Тогда я вернусь домой, — сказала она. — Завтра. Вызовешь мне такси или Игорю позвонишь, мне всё равно.
— Анна Сергеевна, вы через комнату не пройдёте.
— Значит, полежу у себя. Я в своей квартире сорок один год лежу, там стены знакомые. — Она подтянула одеяло к горлу. — Я не хочу быть у тебя вместо телефона.
Я ушёл на кухню и полчаса сидел там, не включая свет. Она не шутила — я это уже знал по истории с кашей, по истории с окном, по истории с двумя таблетками, которые она отказывалась пить, пока я не показал ей упаковку. Упрямая была до глупости.
Утром я сказал, что позвоню в конце недели. Она кивнула так, как кивают человеку, которому не верят, но не хотят спорить до завтрака.
Дни шли, и я не звонил. Зато у нас появился ходунок — я купил его подержанным, у мужика с объявления, и Анна Сергеевна сначала обозвала его «козлом на колёсиках», а потом за две недели дошла с ним от кровати до двери в коридор. Я подкладывал ей под пятки валик, мазал спину, переворачивал по ночам, следил, чтобы не пролежней. Она ругалась, что я слишком часто открываю форточку. Я ругался, что она прячет соль в наволочку.
Игорь приехал ещё дважды. В первый раз с участковым — молодым, усталым, в куртке поверх формы. Тот зашёл в спальню, поздоровался, спросил у Анны Сергеевны, добровольно ли она здесь находится и не удерживает ли её кто-либо.
— Добровольно, — сказала она. — Он мне соседа лучше родни.
Участковый записал что-то в блокнот, вышел в коридор и негромко сказал Игорю, что оснований нет. Игорь спорил, называл меня словами, которые я не буду повторять, потом плюнул на крыльцо и уехал.
Я тогда, честно говоря, обрадовался. Стоял у окна и думал, какой я молодец и какие они все.
Второй раз он приехал в субботу, и не один. С ним была женщина лет пятидесяти, в аккуратной вязаной кофте, с большой сумкой на локте. Игорь пропустил её вперёд.
— Тамара Ивановна, — сказала она мне. — Я у Анны Сергеевны сиделкой была. С февраля по май.
Я стоял в проёме и не пускал их дальше.
— Какой сиделкой?
— Три раза в неделю, — сказала она спокойно. — Утром на два часа, вечером на час. Через агентство. Игорь Николаевич оплачивал.
— Оплачивал, — повторил Игорь. — Восемьдесят с лишним тысяч за четыре месяца, у меня квитанции есть. Она её выгнала. В конце мая. Сказала, чтоб больше не приходила, и мне по телефону сказала: не суйся, я не инвалид.
Тамара Ивановна поправила сумку на локте.
— Она мне тогда сказала: «Ты приходишь потому, что тебе платят». Я, знаете, привыкла, у меня разные бывают. Но я ушла. Не будешь же силой.
Я обернулся на дверь спальни. Дверь была прикрыта неплотно, и я знал, что Анна Сергеевна слышит каждое слово.
— Что ты замолчал-то? — сказал Игорь. Он не торжествовал, он злился, у него дрожала челюсть. — «Где вы были раньше». Я где был? Я в мае к ней приехал, она мне через дверь: «Уходи». Я под дверью стоял, как дурак, сорок минут. У меня смена в семь, я из Тулы ехал.
Я пустил их. Тамара Ивановна прошла в спальню, поставила сумку и, ничего не спрашивая, начала складывать разбросанные на подоконнике блистеры с лекарствами в ряд.
— Здравствуйте, Анна Сергеевна, — сказала она.
— Здравствуй, — ответила та в потолок.
Больше они ничего друг другу не сказали.
Игорь на кухне отказался от чая, сел на табурет и стал крутить в руках телефон.
— Ты думаешь, я из-за квартиры, — сказал он. — Я тебе так объясню. Мне двадцать было, я на первый взнос собирал, четыре года собирал. Пришёл к ней. Она нам с матерью обещала, когда бабкин дом продавали: половину денег вам, детям. Я пришёл, а она мне: «Ваша семья всё пропьёт». Про отца моего. Отец, может, и пил, я-то при чём. Я вышел от неё и до этого мая не заходил.
Он говорил это, глядя в стол, и я вдруг понял, что он повторяет заранее заготовленное. Как я — свои девять лет.
— Она вам врала, — сказал я. — Мне тоже.
— Она никому не врёт. — Игорь усмехнулся. — Она просто говорит, что думает, а думает она гадости.
— И вы поэтому в полицию на меня?
— А что мне делать? — Он поднял голову. — Я приезжаю, тётка живёт у мужика через дорогу, тридцать лет, один, работает непонятно где, из дома. Мне что думать? Мне Маринка сказала: их таких по телевизору каждый день показывают.
Марина позвонила ему прямо тогда, и он включил громкую связь — не для меня, просто ему было лень держать трубку. Голос у неё был другой, чем на крыльце: усталый, деловой. Она сказала, что была у юриста, что признать тётю недееспособной — это экспертиза, суд, месяцы, и что юрист прямо спросил: «Она вас узнаёт, время-место понимает?» — «Понимает». — «Тогда забудьте».
— Слышал? — сказал Игорь мне, будто это был его аргумент.
И тут я сделал то, о чём потом думал долго. Я сказал:
— Хотите знать, зачем она у меня? Я каждый вечер в девять сажусь рядом и репетирую разговор с матерью. Живой матерью, в Кирове. Я ей девять лет не звонил. Она слушает и плачет. Не из-за меня. Она из-за вас плачет, Игорь.
Он молчал секунды три. Потом сказал:
— Ну и что?
— Ничего.
— Красиво, — сказал он и встал. — Шепчет он ей. Ты бы лучше врачу позвонил, чем шептать.
Он ушёл, забрав Тамару Ивановну. Уже во дворе она обернулась и сказала мне негромко, без всякого сочувствия, просто как по работе:
— У неё ноги отекают. Смотрите, чтоб чулки компрессионные не пережимали под коленом. И взвешивайте её, если сможете. По весу видно, когда жидкость набирает.
Вечером я вошёл в спальню и не сел на стул.
— Почему вы про сиделку не сказали?
— А зачем.
— Затем, что я в лицо им кричал: где вы были. А они были. Я как дурак стоял.
— Ну постоял, — сказала она. — Не растаял же.
Меня это разобрало. Я редко срываюсь, я вообще человек тихий, но тут меня понесло, и я сказал:
— То есть вы Тамару выставили, Игоря под дверью держали, а меня, значит, оставили. Пока не надоем. Как надоем — тоже за дверь?
Она не ответила. Отвернула голову к стене и не разговаривала со мной сутки. Я приносил еду, она ела. Я подавал таблетки, она пила. И всё.
На следующий вечер она сказала первая:
— Тамара хорошая. Она мне ноги мыла и молчала. Я вот этого не могу — когда молчат и мыть. Мне легче, когда орут.
— Я не орал.
— Ты пришёл и спросил, где у меня хлеб. — Она помолчала. — Не «чем помочь», а где хлеб. Я и сказала: в морозилке.
Я стал искать, где у нас весы, и вспомнил, что вешу её каждые три дня уже неделю. И что делаю это потому, что мне сказала это женщина, которую я не пустил на порог.
Через несколько дней Анна Сергеевна вернулась к теме, которую я боялся больше полиции.
— Кирилл, ты сколько на меня в месяц тратишь?
— Не считал.
— Врёшь. Ты всё считаешь, я видела твои бумажки.
— Это по работе.
— Кирилл. — Она приподнялась на локте, чего раньше не делала. — Я хочу платить. У меня пенсия идёт, я её не трогаю. И квартира стоит пустая. Сдать можно, Маринка бы устроила, она в этом понимает. Или давай я тебе оформлю по-человечески, есть такое, содержание с иждивением, мне ещё в собесе говорили…
— Нет.
— Почему нет?
— Потому что мне потом объясняй всему свету, — сказал я. — Игорь ваш сразу в суд побежит. Мне не нужны ваши деньги.
Она откинулась на подушку и очень отчётливо, без всякой дрожи, сказала:
— А мне не нужна твоя жалость даром. Ты понимаешь разницу? Ты можешь встать и уйти в любую минуту, а я лежу и говорю тебе спасибо. Двадцать раз в день спасибо. Мне семьдесят шесть, я в жизни ни у кого не просила.
— Это не жалость.
— Это удобно, — сказала она. — Тебе удобно, что я не могу выйти из комнаты, когда ты начинаешь про мать.
Я вышел, хлопнув дверью холодильника вместо двери. Ночью лежал и думал, что она права как минимум наполовину, и что от этого мне ещё хуже.
В четверг я позвонил матери.
Готовился три часа: побрился, зачем-то надел рубашку, сел на кухне так, чтобы из спальни не слышали. Номер у меня был старый, домашний, я его помнил наизусть, и он оказался жив. Гудки шли долго.
— Да?
Голос был не тот, который я держал в голове девять лет. Ниже, короче.
— Мам. Это я. Кирилл.
Пауза. Не длинная — секунды две.
— Кирилл, — сказала она. — Ты откуда звонишь? Номер незнакомый.
— Из дома. Я в Ясногорске живу, я тут дом купил, маленький.
— Купил, — повторила она. — Хорошо.
И всё. Ничего из того, что я репетировал сто вечеров, не пригодилось, потому что она не спрашивала. Она сказала, что у неё сейчас люди, приехала племянница Виктора с ребёнком, что она не может говорить, что перезвонит. Я успел вставить только:
— Мам, я тогда неправильно сказал. Про то, что ты его выбрала.
— Я знаю, что ты сказал, — ответила она. — Я помню. Кирилл, я перезвоню, тут ребёнок кричит.
Я сидел с потухшим телефоном в руке минут двадцать. Потом пошёл в спальню, потому что было девять.
— Позвонил, — сказал я.
— И?
— Она перезвонит.
Анна Сергеевна долго молчала, а потом сказала совсем не то, чего я ждал:
— Значит, будешь звонить второй раз. И третий. Первый раз ни у кого не получается.
— Она даже не спросила ничего.
— А что ей спрашивать? Ты ей девять лет чужой человек. — Она поправила подушку сама, локтем. — Ты думал, скажешь красиво и она заплачет. Так только у меня было, я старая и лежачая, мне всё равно куда плакать.
Я засмеялся первый раз за неделю. Она нет.
Мать перезвонила в воскресенье вечером. Мы говорили одиннадцать минут: про её огород, про то, что Виктор ушёл на пенсию и теперь ставит теплицу не там, где надо, про мою работу — я объяснял, что рисую мебель для каталогов, она не поняла, но переспросила два раза. Про девять лет мы не сказали ни слова. В конце она спросила:
— Ты приедешь?
— В октябре могу.
— В октябре у нас грязь, — сказала она. — Ну приезжай в октябре.
Я положил трубку и понял, что руки трясутся сильнее, чем в четверг.
А через два дня Анна Сергеевна попросила у меня телефон и позвонила Игорю сама.
Я стоял в коридоре и слушал. Она не извинялась. Она сказала:
— Игорь, это тётя Аня. Мне надо, чтобы ты приехал. Не орать. По делу.
Он приехал на следующий вечер, после смены, в рабочей куртке, и от него пахло автосервисом. Марина приехала отдельно, на своей машине, и первым делом обошла дом глазами — не с угрозой, а как обходят чужое жильё, где придётся что-то делать.
Разговор был в спальне, и меня Анна Сергеевна не выгнала, хотя я предложил уйти.
— Я домой возвращаюсь, — сказала она. — К себе.
Я открыл рот, она подняла палец.
— Кирилл, помолчи. — И повернулась к Игорю. — Дальше. Одна я не могу, врать не буду. Мне нужна Тамара. Три раза в неделю, как было. Я извиняться перед ней не умею, ты позвони, она с тобой разговаривает.
— Деньги? — коротко спросил Игорь.
— Половину я. У меня пенсия и накопления есть, немного, но есть. Вторую половину ты, если хочешь. Не хочешь — я комнату сдам, Маринка обещала устроить.
— Я не обещала, — сказала Марина от двери. — Я сказала, что можно.
— Значит, можно.
Игорь долго молчал, потом сказал, глядя не на неё, а на ходунок у стены:
— Ты за квартиру не боишься? Что я тебя в дом сдачи сдам, как только въеду?
— Боюсь, — сказала Анна Сергеевна. — А ты боишься, что я всё Кириллу отпишу. Так я тебе скажу при нём: я никому ничего не отписывала и не буду. Помру — по закону получите, вы с матерью единственные. Мне так спокойнее, чем всех подряд обнадёживать.
Игорь дёрнул плечом.
— Мне это не надо было.
— Надо было в двадцать лет. — Она посмотрела на него в упор. — Я тогда сказала про твоего отца. Я это не заберу обратно, я так думала и, может, до сих пор думаю. Но говорить не надо было тебе. Ты был мальчишка.
Это было не примирение. Игорь не заплакал, не бросился к её кровати. Он сказал:
— Ладно, — и вышел курить.
Марина осталась. Она села на мой скрипучий стул, посмотрела на меня и сказала:
— Извините за «полицию вызовем». Я правда так думала. У нас на работе у женщины отца так обобрали, за год всё выписали.
— Понимаю.
— Ничего вы не понимаете, — сказала она без злости. — Вы бы на нашем месте тоже приехали орать. Только вы бы приехали, а мы пять лет не приезжали. Это разные вещи, я знаю.
Переезжали в субботу. Идти было ровно через дорогу, но мы всё равно вызвали машину — Игорь пригнал знакомую «Газель» и сам нёс её на руках до подъезда, а я нёс ходунок и коробку с лекарствами и злился на всё это так, что чуть не уронил коробку на бордюр.
Я спорил с ней до последнего дня. Говорил про лестницу, про то, что у меня всё на одном этаже, что я работаю дома и всегда рядом, что у неё в квартире вода из горячего крана идёт еле тёплая. Она слушала и отвечала одно:
— У меня там мои стены.
А потом, уже в машине, добавила:
— И тебе тридцать один год, Кирилл. Ты в девять вечера должен куда-то ходить, а не на стуле сидеть.
Комната у меня стояла пустая четыре дня, и я не заходил в неё, а на пятый перетащил туда стол с рабочим монитором, потому что там свет с востока. Первую неделю в девять вечера меня просто выбивало из колеи: я вставал, шёл в коридор и вспоминал, что идти надо на улицу, через дорогу, во второй подъезд, и что ключи у меня есть, но у неё теперь может быть Тамара Ивановна, и не всегда я нужен.
Тамара Ивановна вернулась. Не сразу — Игорь звонил ей дважды, и она сначала отказалась, а потом согласилась, но повысила цену, и правильно сделала. Она приходит утром и вечером через день. Анна Сергеевна с ней разговаривает мало, но перестала прятать соль — при Тамаре не рискует.
Матери я звоню по воскресеньям. Разговоры короткие и, если честно, пустые: погода, теплица, цены на солярку, которую Виктор зачем-то покупает канистрами. Один раз она спросила, есть ли у меня кто, я сказал, что нет, она сказала «ну и правильно, не спеши», хотя это было неправдой во всех смыслах. Про то, что она мне тогда крикнула, мы так и не говорили. Я не уверен, что когда-нибудь будем.
В прошлый вторник я пришёл к Анне Сергеевне с дрелью и анкерами — она захотела поручень в коридоре, чтобы держаться от комнаты до туалета, и я, разумеется, привинтил его туда, где было удобно мне.
— Низко, — сказала она из комнаты, даже не выходя.
— Вы же не видели.
— Я слышала, на какой высоте ты сверлил.
Пришлось отвинчивать и делать заново, на четыре сантиметра выше, и второй раз дырки в бетоне пошли хуже. Она стояла в проёме на ходунке и командовала, а Тамара Ивановна держала стремянку и говорила, что у неё дома муж сверлит точно так же, то есть один раз мимо.
Когда я собрал инструменты, было почти девять. Анна Сергеевна села на кровать, подтянула отёкшую ногу и сказала:
— Ну, садись. Только не шепчи, я половину не слышу. Говори нормально, тут стены толстые, никто не слушает.
Я подтянул табурет — стул остался у меня дома, под пальто в прихожей, — и стал рассказывать ей про солярку и про теплицу, которую Виктор поставил в тени.
