Людмила пришла к Нине во вторник, к десяти утра. Вторник у неё был день. Не по расписанию, а по привычке, которая уже пятнадцать лет ходила впереди неё до самой парикмахерской «Каприз» на первом этаже дома с аптекой.
Дома, кроме вторников, у неё было мало причин выходить причёсанной. Магазин через дорогу, поликлиника раз в квартал, дочь звонила по видео, но там всё равно видно только до плеч. Во вторник Людмила надевала блузку с воротничком, вместо кроссовок — туфли на низком, красила губы. Соседка по лестничной клетке однажды спросила: «Люд, ты куда такая?» Людмила ответила: «К Нине». Соседка кивнула, будто это адрес.
Нина работала одна. То есть в «Капризе» было три кресла, но два стояли пустыми чаще, чем занятыми. Хозяйка — Танька из соседнего подъезда — сдавала кресло Нине почти без наценки, потому что Нина приводила своих клиенток и с ними приходили деньги. Второе кресло арендовала маникюрша Оля, но Оля работала со среды. Третье было для случайных.
Людмила села в Нинино кресло. Нина накинула ей на плечи чёрную пелерину, поправила ворот.
— Стрижёмся или только край?
— Край. И виски.
— Виски у тебя нормально. Не буду.
— Тогда край.
Нина взяла ножницы. Пахло знакомо — лаком, шампунем «Лонда», кофе из автомата в углу. Автомат стучал, когда варил, поэтому Нина всегда включала его чуть погромче — заглушал звук. В зеркале Людмила видела себя, Нину сзади, дверь с колокольчиком и половину улицы через витрину.
— Как ты?
— Как я. Давление опять.
— Таблетки пьёшь?
— Пью. Но зря.
— Ты Свете передавала, что я ей звонила?
— Передавала.
— И?
— Она сказала — потом.
Света была их общая знакомая. Работала в собесе, знала всех, здоровалась через одну. Нина стригла её раз в месяц, Людмила пересекалась с ней в очереди за справками. Не подруга, не соседка — так, знакомая. Из тех, кого никогда не понять, чего от вас хотят и хотят ли вообще.
Колокольчик над дверью звякнул. Вошла Света. В пуховике, с сумкой на плече, губы накрашены неаккуратно, как обычно у неё.
— Нин, я на десять минут. Просто чёлку.
— Записывались?
— Так я же вижу — свободно.
— Люда у меня.
— А я после Люды. Ну, десять минут.
Она не стала спрашивать, села во второе кресло, у окна. Пелерину набросила себе сама.
Нина продолжала стричь Людмилу. Ножницы двигались медленно, привычно. В зеркале Людмила видела Свету наискосок: та достала телефон, поводила пальцем, положила на колени.
— Нин, я тебе что хотела сказать. Ты в чате видела, как Верка Никитина расписалась про свою мастерицу?
— Не видела.
— Я тебе скину. Там она пишет, что мастерица, я цитирую, «работает на слух — что от клиенток услышит, то и пересказывает следующей».
— И что?
— Ну как и что. Я подумала — а ведь ты тоже так.
Ножницы у Нины не остановились, но пошли медленнее.
— В смысле.
— Ну в смысле. Ты же со мной обсуждала про Ольку из третьего. А потом мне Олька позвонила и говорит: слушай, а откуда Тамара из шестого знает про мой развод. Я говорю — не знаю. А сама подумала — ну откуда. Только я тебе рассказывала.
— Свет.
— Я не в обиду.
— Свет, я никому.
— Ну, значит, я что-то путаю.
Света сказала это так, будто ставила запятую. Не точку. Достала опять телефон, стала листать. Людмила смотрела в зеркало на Нину. У Нины было такое лицо, какое бывает у человека, которого при всех спросили, крал ли он что-нибудь в детстве. Не спор, не защита — просто лицо, которому некуда деться.
— Свет, — сказала Нина. — Я про Ольку слова не говорила.
— Да я тебе верю. Я к слову.
Людмила знала, что Нина говорила. Не Свете. Кому-то другому, может быть, Тамаре, может быть, самой Людмиле — они с Ниной обсуждали Олькин развод в декабре, Людмила это помнила, потому что тогда как раз купила себе к Новому году ту синюю блузку. Нина не сплетничала злобно, она просто разговаривала. Так, как разговариваешь пятнадцать лет с одним и тем же человеком под ножницами. Слова не воспринимаются как передача, они воспринимаются как воздух. Воздух потом расходится.
Но Света сейчас говорила не «ты кому-то сказала». Света говорила «ты пересказываешь». Это разные слова. Первое можно объяснить, второе — нет.
Нина закончила стричь, отложила ножницы, взяла расчёску. Провела по волосам.
— Готово, Люд. Сушить будем?
— Посуши.
Она включила фен. Гул фена был спасительный — под него можно было ничего не отвечать. Света сидела и смотрела в телефон. У витрины прошла женщина с детской коляской, заглянула, увидела, что мест нет по её мнению, ушла.
Фен работал минут пять. Когда Нина его выключила, в помещении стало слышно, как капает из крана в раковине для мытья головы. Кран капал с осени. Танька, хозяйка, сказала, что вызовет сантехника, и не вызвала.
— Ну что, — сказала Нина. — Как всегда, восемьсот.
Людмила достала из сумочки конверт с деньгами. Отсчитала. Обычно она отдавала Нине купюру и брала сдачу, но сегодня отсчитала ровно.
— Люд, ты как? — спросила Нина.
— Нормально. Кофе можно?
— Возьми, стоит.
Людмила встала, но к автомату не пошла. Пошла в подсобный угол, где висели куртки Нины и Тани, а за занавеской стояла швабра. На вешалке рядом с куртками висел рабочий халат — синий, с накладными карманами, тот, в котором Танька мыла полы после закрытия. Танька в этот день должна была прийти к обеду.
Людмила сняла халат с вешалки. Надела поверх блузки. Халат был большой, до колен, рукава пришлось подвернуть. Взяла швабру. Не совок, а именно швабру — с намотанной тряпкой на конце, ещё влажной с прошлой уборки.
Нина увидела её из зеркала.
— Люд, ты чего.
— Пол помою.
— Не надо.
— Надо. Танька просила, я обещала.
Танька ничего не просила. Танька Людмиле в жизни ничего не поручала, кроме как передать привет матери. Но Людмила сказала это спокойно, буднично, будто продолжала прерванный разговор, — и Нина не переспросила.
Света посмотрела на неё поверх телефона. У Светы дёрнулись губы, будто она хотела улыбнуться, но передумала.
— Люд, ты уборщицей теперь?
— Подрабатываю.
— Здесь?
— Здесь.
— С каких пор.
— С сегодняшних.
Людмила стала возить шваброй по полу. От двери к креслу Нины, потом к креслу Светы, потом к раковине. Волосы, срезанные и с её головы, и с чьей-то ещё утренней, собирались в мокрый комок под шваброй. Людмила подгоняла их к плинтусу. Плинтус был серый, с пятнами.
Света посидела ещё минуты две. Потом сказала:
— Нин, ты знаешь, я, пожалуй, потом зайду. Не хочу тебя задерживать.
— Ты десять минут просила.
— Да я передумала.
Она сняла с себя пелерину, положила её криво на подлокотник. Взяла сумку. У двери обернулась.
— Люд, ты правда полы моешь? Или прикалываешься?
— Правда.
— Ну ладно.
Колокольчик звякнул. Света ушла. За витриной было видно, как она перешла улицу, обернулась ещё раз на «Каприз», пошла дальше.
В парикмахерской стало тихо. Кран капал. Автомат с кофе гудел. Людмила продолжала возить шваброй. Она не смотрела на Нину, а Нина не смотрела на неё. Нина стояла у своего кресла, держалась одной рукой за спинку, другую опустила вдоль тела.
— Люд.
— Что.
— Зачем.
Людмила не ответила. Довозила от раковины до двери. Довезла. Отжала швабру в ведре, которое стояло за занавеской. Сняла халат, повесила на место. Разгладила рукав, чтобы висело ровно.
Вернулась к своему креслу — не села, а взяла со столика сумочку. Причёска после уборки уже была не та — с одной стороны прядь легла криво. Но переделывать было нельзя.
— Я пошла.
— Кофе?
— В другой раз.
Нина кивнула. Смотрела не на Людмилу, а куда-то в район её плеча.
— Люд.
— Что.
— Ты видела в чате?
— Не видела.
— И я не видела. Я в чат не хожу.
— Знаю.
Людмила застегнула пуховик. Поправила шарф. У двери, у самого колокольчика, остановилась на секунду. Хотела сказать что-то ещё, но не нашла — и сказать, оказывается, было нечего. Все слова, которые сегодня прозвучали в «Капризе», уже были сказаны кем-то другим и не в её адрес. Она открыла дверь, колокольчик звякнул, вышла.
На следующей неделе Людмила позвонила во вторник утром, как обычно, чтобы уточнить время.
— Люд, — сказала Нина. — Я сейчас плотно. У меня утро всё расписано. Ты в среду можешь?
— Могу.
— На четыре часа тебя запишу.
— Хорошо.
В среду в четыре Людмила пришла. Кресло было свободно, других клиенток не было. Нина стригла молча, аккуратно, чуть быстрее обычного. Разговор о таблетках, о давлении, о дочери — ничего этого не случилось. Была погода, была цена на творог, была новая марка краски, которую Нина недавно попробовала. Нормальные слова, за которыми не оставалось ничего, что можно было бы кому-то потом пересказать.
Людмила расплатилась. Восемьсот, ровно.
— В следующий раз тоже в среду?
— Как получится.
— Хорошо.
Она вышла из «Каприза» в четыре сорок. На улице темнело рано, фонари уже горели. Дом её был через квартал. Людмила шла и думала, что среда — тоже день. Ничем не хуже вторника. Просто другой.
Дома, снимая туфли, она заметила, что каблук у правой чуть сбит с одной стороны. Наверное, задела бордюр. Она поставила туфли к батарее, чтобы просохли, и пошла на кухню ставить чайник. Блузку с воротничком сняла, повесила на спинку стула. В шкаф вешать не стала — до среды ещё было далеко.
