Вера Сергеевна взяла на море три кофты, аптечку на полчемодана и маленький кипятильник. Нина взяла два сарафана, тёмные очки, купальник цвета перезрелой вишни и серебристые босоножки, в которых, как сказала Вера, ходят городские сумасшедшие.
— Зато не жёны слесарей, — ответила Нина и защёлкнула чемодан.
После этой фразы они не разговаривали до самой Туапсе. Ехали вдвоём впервые за двадцать лет. Последний раз выбирались ещё при живой матери, на похороны тётки, и тогда тоже поссорились. Мать потом сказала: «Вы как две курицы на одном заборе. Одна боится упасть, другая делает вид, что летает». Мать умерла давно, а курицы всё ещё клочились.
Путёвку предложила Нина. Позвонила в апреле, когда у Веры зеленела рассада, и сказала: «Поехали к морю. Я нашла недорого. Нам с тобой осталось меньше, чем мы делаем вид». Вера хотела ответить, что у неё муж, дача, внучке выпускной, коту капли в уши, но вдруг поняла: всё это не рухнет. Муж Сергей Михайлович даже обрадовался, слишком быстро сказал: «Езжай, отдохнёшь». Вера обиделась на эту лёгкость. Ей хотелось, чтобы без неё не могли, чтобы уговаривали, держали за локоть, говорили: «Куда мы без тебя». А он полез в телефон читать про помидоры.
Номер им дали узкий, с двумя кроватями и видом на стену соседнего корпуса. Нина распахнула окно и сказала, что запах моря всё равно пробьётся, если не ныть. Вера проверила бельё, нашла под матрасом старый билет в аквапарк и хотела позвать горничную, но Нина бросила билет в мусорку: «Не начинай свою ревизию жизни с матраса».
На пляже Нина разделась первой. Сняла лёгкую рубашку и осталась в вишнёвом купальнике, не втягивая живот и не стыдясь дряблых рук. Вера сидела рядом в закрытом синем купальнике с юбочкой и думала, что сестра всё делает напоказ: идёт к воде медленно, улыбается спасателю, поправляет очки, будто её снимает журнал. На самом деле никто не смотрел. Мужчины смотрели в телефоны, женщины — на свои сумки, дети — на волну. Но Вера всё равно шепнула:
— Нин, ну не девочка же.
Нина обернулась уже по щиколотку в воде.
— А ты кто? Инвентарная карточка?
Вера замолчала. Она умела молчать так, что человек рядом начинал чувствовать себя виноватым за сам факт дыхания. Дома это действовало: Сергей Михайлович сразу шёл выносить мусор, сын звонил через полчаса, невестка писала: «Мам, вы обиделись?» Нина не действовала. Она поплавала, вышла, села на гальку и вытянула ноги. «Хорошо. Вода тёплая, как чужая ванна в гостях». Вера поморщилась: «Фу, Нина». Та улыбнулась: «Вот за это я тебя и люблю. Из любого моря сделаешь санузел».
Первые три дня они жили как две соседки по коммуналке. Вера вставала рано, ходила на завтрак ровно к восьми и следила, чтобы Нина не брала второй блин: после шестидесяти надо думать о поджелудочной. Нина возвращалась поздно с набережной, приносила запах жасмина и чужих разговоров. Вера напоминала ей, что та в молодости сорвала свадьбу с инженером, потому что «захотела в Ялту с ансамблем». Нина напоминала Вере, как та плакала перед свадьбой в кладовке, а потом вышла с сухим лицом, потому что гости уже съели заливное. Вера говорила: «Зато у меня семья». Нина говорила: «Зато у меня я сама». Обе произносили свои «зато» так громко, что слышно было: каждая не уверена.
На четвёртый день пошёл дождь. Южный, короткий, но злой. Пляж опустел, море стало свинцовым, в кафе у пансионата включили старую эстраду. Нина потащила Веру пить кофе, хотя Вера считала кофе после обеда вредным. За соседним столиком две женщины обсуждали, как одна «наконец развелась и теперь свободный человек». Нина слушала слишком внимательно. Вера заметила и усмехнулась:
— Любишь такие разговоры. У вас, свободных, это как гимн.
— У нас? — Нина положила ложечку на блюдце. — Ты меня всю жизнь записывала в свободные, Вера. Очень удобно. Нина сама выбрала, Нина гуляла, Нина никому не должна. А что я вечером приходила в пустую квартиру и включала телевизор, чтобы чай пить не в тишину, тебе неинтересно было.
Вера почувствовала, как внутри поднялось привычное раздражение. Сейчас сестра начнёт себя жалеть. Но Нина не жалела. Она смотрела в окно, где официантка снимала с мокрого стула подушку.
— Я завидовала тебе, — сказала она. — Долго. Даже когда ты жаловалась, что Сергей опять носки под кровать бросил. Особенно тогда. Думала: вот бы мне на кого-нибудь злиться за носки. На живого, своего, противного. А потом приезжала к тебе, видела, как ты режешь салат и всё время слушаешь, не зовут ли из комнаты. И думала: господи, неужели за это я завидую?
Вера хотела съязвить, но не нашла чем. Нина впервые за поездку выглядела не легкомысленной, а усталой, будто вишнёвый купальник и очки остались на другой женщине.
— А ты мне завидовала? — спросила она.
Вера фыркнула слишком быстро.
— Было бы чему.
— Значит, да.
И тут Вера рассердилась. Не на Нину даже, а на то, что сестра подошла к закрытой дверце и дёрнула за ручку. Вера всю жизнь умела держать лицо. Когда Сергей задерживался после смены и приходил весёлый, пахнущий чужими духами, она ставила ужин и не спрашивала. Когда сын в пятнадцать сказал: «Ты меня достала своей правильностью», она шла в ванную и стирала занавеску. Когда мать перед смертью позвала не её, а Нину, чтобы та посидела ночью, Вера утром принесла суп и сказала: «Я всё равно лучше знаю, какие таблетки». Правильность была её бронёй. Не красивой, зато надёжной. А Нина сейчас ковыряла эту броню ложечкой от кофе.
— Конечно, завидовала, — сказала Вера тихо. — Ты думаешь, легко смотреть, как ты приезжаешь на все праздники красивая, отдохнувшая, с пустыми руками и полным ртом советов? Ты пять минут подержишь чужого ребёнка — и уже добрая тётя. А я ночами температуру мерила. Ты матери привезёшь духи — и она сияет. А я ей давление сбивала, простыни меняла, слушала, что суп пересолила. Ты могла уйти. Всегда. Из гостей, из отношений, с работы, из разговора. А я нет. Я была там, где надо. Всё время там, где надо. И никому даже в голову не приходило спросить, где хочу я.
Нина сидела неподвижно. Вера поняла, что сказала слишком много, и сразу захотела вернуть слова обратно, как бельё с дождя. Но они уже лежали между ними мокрой кучей.
— Ты сама выбрала, — сказала Нина, но без злости.
— Да. В этом самое противное.
После дождя они не пошли к морю вместе. Нина ушла на набережную, Вера поднялась в номер и позвонила мужу. Сергей Михайлович долго не брал трубку, потом ответил радостно: «Вер, я борщ разогрел, всё нормально». Она спросила про помидоры, про кота, про внучку. Всё было нормально. Нормально без неё. Нормально с разогретым борщом, с котом, с помидорами, с мужем, который не умер от голода и не перепутал таблетки. Вера положила трубку и села на кровать. Ей бы радоваться. Но внутри было пустое место, как от вырванного зуба. Болит не зуб — привычка языком его искать.
Вечером Нина вернулась с мокрыми волосами и молча легла. Они лежали в темноте, слушали, как в коридоре кто-то тащит чемодан. Потом Нина сказала:
— Я тогда не в Ялту от инженера сбежала.
Вера повернула голову.
— А куда?
— Никуда. Просто не пошла в загс. Сидела на лавке за ДК до вечера. Он хороший был, Славик. Скучный, но хороший. Я испугалась, что стану тобой.
Это должно было обидеть. И обидело бы утром, под кофе. Но ночью, в душном номере, Вера вдруг представила молодую Нину на лавке: яркую, нахальную, испуганную до тошноты. И впервые за много лет ей стало не жалко сестру, а понятно.
— А я боялась стать тобой, — сказала Вера. — Поэтому вышла.
Нина тихо засмеялась. Вера тоже усмехнулась. На этом можно было бы красиво обняться, сказать «дурочки мы», всплакнуть над общей женской долей. Но они были не такие. Нина повернулась к стене. Вера поправила простыню на своей кровати и сказала, что завтра рано на пляж, пока не жарко.
Утром море было прозрачное и спокойное. Вера впервые не сказала ничего. Сама сняла платье и долго стояла у кромки в синем купальнике с юбочкой. Вода лизала ступни, галька больно давила в пятки. Нина уже плавала далеко, уверенно. Вера подумала: вот она, свободная. Потом увидела, как Нина обернулась к берегу, будто проверяя, смотрит ли кто-нибудь. Свободные тоже оглядываются.
На обратной дороге автобус застрял в пробке. В салоне было душно, люди раздражались, водитель ругался на самокатчиков. Нина стояла у окна, держалась за поручень, и рукав у неё сполз с плеча. На коже виднелся старый шрам, тонкий, белёсый. Вера знала его: Нина в детстве разбила банку с вареньем и порезалась, а отец тогда отшлёпал обеих — одну за банку, другую за то, что старшая не уследила.
— Слушай, — сказала Вера, — помнишь, как отец нас за варенье?
Нина не сразу ответила.
— Помню. Я потом неделю думала, что ты меня ненавидишь.
— Я думала, ты нарочно.
— Я? Я хотела ложкой пенку снять. Для нас двоих.
Они посмотрели друг на друга. Никакой большой тайны, никакой записки из прошлого. Просто две старые женщины в душном автобусе вдруг увидели, как давно ошиблись в первой мелочи. Не исправили. Не отменили. Только увидели.
В последний вечер Нина позвала Веру танцевать на набережную. Там возле кафе играл мужчина с синтезатором, пел старые песни хриплым голосом, а отдыхающие кружились между пластиковыми столиками. Вера отказалась сразу. Нина не стала тянуть. Надела серебристые босоножки и ушла. Вера посидела в номере минут десять, потом встала и пошла следом не потому, что передумала, а потому что не хотела снова остаться той, которая смотрит из окна и осуждает.
Нина танцевала не с мужчиной, а одна — чуть смешно, чуть вызывающе, с поднятыми руками. На неё почти никто не смотрел. Вера стояла у ограды, чувствуя себя нелепо. Дома вокруг неё всегда стояли свидетели — муж, сын, мать, отец с ремнём за банку варенья — и каждый ждал правильного вывода. Здесь свидетелей не было. Вера сняла босоножки и пошла по тёплой плитке к морю.
Нина увидела её и перестала танцевать. Между ними было шагов тридцать, музыка, чужой смех и целая жизнь, в которой каждая считала себя обманутой больше другой. Вера подняла руку — не помахала, просто показала, что видит. Нина кивнула. Не улыбнулась, не бросилась следом, не простила и не попросила прощения. Просто кивнула как равной.
Потом Нина повернулась обратно к музыке, а Вера пошла вдоль берега. Вода накатывала на ступни, тёплая, тёмная, живая. Через несколько минут Нина сняла свои серебристые босоножки и пошла в другую сторону, туда, где огни кафе редели и становилось слышно только море. Они не договорились встретиться, не решили «начать сначала», не стали другими за один вечер. Но впервые между ними не стояло прежнее превосходство: ни правильной, ни свободной.
Две женщины. Обе кое-что выбрали. Обе кое-что потеряли. И море, которому было всё равно, кто из них прожил правильнее.
