В свои сорок два года она стала мамой впервые, и это казалось настоящим чудом после стольких лет ожидания.
— Ну что, Наташа, готова к завтрашнему дню? — в палату заглянула знакомая медсестра Нина, добродушная женщина с пышной шевелюрой. — Муж во сколько приедет?
Наташа замешкалась. Вопрос, которого она боялась, прозвучал. — Знаете, Ниночка, скорее всего, я сама с малышкой доберусь, — она попыталась улыбнуться как можно беззаботнее. — Муж в командировке, а брат… у него свои дела.
Нина нахмурилась: — Как это – сама? С новорождённой-то? Нет, так не пойдёт. Может, подругу какую попросишь?
Наташа покачала головой. Подруги разъехались кто куда, а те, что остались в городе, были заняты своими семьями. Не станешь же объяснять, что за сорок два года она так и не обзавелась близкими людьми, на которых можно положиться в такой момент.
— Справлюсь, не переживайте, — твёрдо сказала она. — Не я первая и не я последняя.
Нина покачала головой, но настаивать не стала. В родильном отделении всякое случалось – были и совсем юные мамочки, которых бросали парни, и женщины постарше, решившиеся на ребёнка без мужа. Наташа не вписывалась ни в одну из этих категорий – интеллигентная, ухоженная, с обручальным кольцом на пальце. Но в жизни всякое бывает.
Оставшись одна, Наташа подумала о том, что её ждёт только пустая квартира. Ни шариков, ни плакатов «С прибавлением!», ни встречающих родственников. Только она и маленькая Машенька во всём мире.
Муж Олег действительно был в командировке. По крайней мере, так он сказал две недели назад, когда собрал вещи и ушёл из дома.
Наташа до сих пор не могла поверить, что всё произошло именно так – за месяц до рождения их долгожданного ребёнка.
Он стоял тогда в прихожей, не разуваясь, сумка у ноги, и повторял одно и то же: думал, что справится, а вышло — нет. Наташа спросила только, куда он поедет. Олег сказал: к матери в Ковров, на время, пока в голове не уляжется. И закрыл дверь тихо, придержав, будто боялся разбудить того, кто ещё даже не родился.
Вечером, после отбоя, Наташа долго держала телефон в руках. В контактах брат был записан просто «Витя». Последний раз они разговаривали два года назад, на мамины сорок дней, и разговор закончился тем, что Витя вышел курить и не вернулся к столу. Она нажала вызов.
— Да, — сказал он так, будто продолжал давнюю фразу. В трубке бормотал телевизор.
— Витя, это Наташа.
— Слышу.
— Меня завтра выписывают. В одиннадцать. Роддом на Гагарина. — Она сказала это ровно, деловым голосом, каким на работе согласовывала правки. — Мне не с чем ехать. То есть не с кем.
Он помолчал. Телевизор за его спиной засмеялся чужим смехом.
— А муж твой где?
— В командировке.
— Ну да, — сказал Витя. — В командировке. У меня смена с восьми.
— Понятно. Извини.
— Да чего ты сразу извини. — Он вздохнул, и Наташа услышала, как чиркнула зажигалка. — Кто там у тебя?
— Девочка. Маша.
— Ага, — сказал он и отключился.
Утром она собралась к десяти. В одиннадцать сидела на кушетке в холле, с сумкой и с дочкой на руках, и смотрела, как выходят другие: с шариками, с пакетами, с мужьями, которые не знали, куда деть руки. В двадцать минут двенадцатого Наташа открыла приложение и стала вызывать такси. И тогда за стеклом посигналила старая серая машина с помятым задним крылом.
Витя вылез, хлопнул дверью, оглядел крыльцо, будто искал, к кому придраться. Небритый, в ветровке не по погоде, руки как у всех, кто двадцать лет что-то ставит и режет.
— Отменяй свою машину, — сказал он вместо здравствуйте. — Я тут на парковке уже полтинник накрутил.
Из дверей выглянула Нина.
— Ой, а вы папа?
— Брат, — сказал Витя. — Куда сумку?
— Сумку в багажник. Ребёнка на руки не давайте, у вас лицо неспокойное, — не удержалась Нина и подмигнула Наташе.
В машине оказалась автолюлька, старенькая, но чистая, притянутая ремнём.
— У Сани с работы взял, у него дочка выросла, — буркнул Витя, не глядя. — Пристёгивай своё сокровище, и поехали, я тут не могу стоять.
Ехал он тридцать километров в час, и на каждой ямке выругивался сквозь зубы. На светофоре обернулся, посмотрел на свёрток.
— Чего она такая красная?
— Она нормальная.
— Я и говорю — красная. — Он отвернулся. — На мать похожа.
— На меня?
— На нашу мать.
Дом стоял на Строителей, пятиэтажка без лифта, третий этаж. Витя дважды сходил вниз-вверх, притащил сумки, потом ещё пакет из багажника: две пачки макарон, курица, банка кофе, батон и упаковка подгузников не того размера. Поставил на табуретку, отдышался.
— Не то взял, — сказала Наташа, посмотрев на подгузники.
— Значит, поменяешь, — сказал он и пошёл по квартире, как ходит человек, который прикидывает объём работ. В большой комнате в углу стояла длинная плоская коробка, заклеенная скотчем. Витя постучал по ней ногтем.
— Кроватка?
— Кроватка.
— И давно так стоит?
— С апреля.
Он ничего не сказал, только глянул на неё коротко, и Наташа поняла, что он всё понял, — про командировку тоже. И то, что он не стал спрашивать, было хуже, чем если бы спросил.
— Отвёртки у тебя, конечно, в доме нет, — сказал он от порога.
— Есть. Такая, маленькая, для очков.
— Ясно.
Он ушёл, и первые сутки Наташа была дома одна, как и собиралась. Маша спала на её кровати, у стены, отгороженная валиком из одеяла. Ночью она проснулась восемь раз, и на восьмой Наташа сидела в темноте, качала её на весу и считала вслух до сорока, потому что на сорока девочка обычно затихала.
Витя приехал через день, без звонка, с шуруповёртом в сумке и с чужой стиральной машиной в багажнике — «у соседки моей стояла в кладовке, у неё новая». Машина оказалась рабочая, но текла, и он до вечера ковырялся с ней в ванной, ругая всех, кто когда-либо занимался сантехникой в этом доме. Потом сел на кухне и попросил чаю.
— Ты в отпуске, что ли? — спросила Наташа.
— В отпуске, — сказал он. — Считай так.
Она разлила чай. Он размешивал сахар долго, ложка звенела.
— Со стремянки я упал в марте, — сказал он наконец. — Ключицу собрали, а рука не тянет. Окна ставить — это выше головы весь день. Меня Ашот пока по мелочи гоняет, дверные откосы там, козырьки.
— А комната?
— А комната у меня на Пионерской, у Раисы Фёдоровны. Она с сентября просит на две тысячи больше.
Вот теперь стало понятно, зачем он приезжает, подумала Наташа. И тут же стало стыдно, что подумала. Она вымыла его чашку и поставила её отдельно, на верхнюю полку, — как ставят гостевую.
Олег позвонил на пятый день. Голос у него был осторожный, как у человека, который заранее готов, что на него закричат.
— Наташ. Как вы?
— Мы дома.
— Она... как?
— Она Маша, — сказала Наташа. — Три двести было при рождении.
Он приехал ещё через неделю. Привёз плюшевого медведя, слишком большого для новорождённой, и деньги — тридцать тысяч, мятыми пятитысячными в кармане куртки. Сидел на кухне, держа руки на коленях, и в комнату зашёл только с третьего раза. Наклонился над кроватью, посмотрел на дочь долго, серьёзно, и Наташа увидела, что у него мокрые глаза, и в ней всё двинулось навстречу — вот, вот сейчас.
— Возьми, — сказала она.
— Я не умею.
— Никто не умеет.
Он взял, неловко, боком, подержал полминуты и отдал, как отдают чужое.
— Я сниму пока комнату здесь, — сказал он в прихожей. — Устроюсь нормально, и тогда... Мне надо сначала на ноги встать, Наташ. Я так не могу — с пустыми руками к ребёнку.
— С какими руками, Олег? — спросила она. — Ты работаешь.
Он застёгивал молнию на куртке и не смотрел.
— Работаю.
Деньги были мятые, и пахли не бумажником, а карманом. И ладони у него были в трещинах, каких не бывает у человека, который продаёт насосное оборудование по телефону.
Наташа не спросила. Она положила деньги в конверт, а конверт — в шкаф, под постельное белье, и позволила себе версию, в которой муж просто испугался, а теперь понемногу возвращается, и надо только не давить, не торопить, дать ему собрать себя. С этой версией было легче стирать пелёнки в три часа ночи.
Он приезжал ещё дважды. Наташа мыла его чашку, отставляла её отдельно, ждала звонка по средам и не сказала брату ни слова.
Витя узнал сам, в конце третьей недели. Пришёл вешать полку в ванной, увидел на подоконнике медведя и жёлтый пакет с логотипом магазина «Детский рай» — того, что у автовокзала.
— Был?
— Кто?
— Наташа.
Она вытирала стол, хотя стол был вытерт.
— Был. Приезжал два раза. Он деньги привозил.
— Ага, — сказал Витя и снял с шеи рулетку, положил на табуретку, аккуратно, как будто это было важно. — А мне ты про командировку рассказывала.
— Я тебе ничего не рассказывала. Я тебя не звала в это лезть.
— Я и не лезу. — Он помолчал. — Твой, между прочим, у Ашота на Сенном гипсокартон таскает. Второй месяц. Мы с ним в одной бытовке чай пьём, только он не знает, что я знаю.
Наташа села. Ей нужно было что-то сказать, а вышло только:
— Ты его видел и молчал?
— А я тебе кто, следователь? — Витя сунул рулетку в карман. — Я вот что скажу, Наташа. Ты подавай на алименты и не сиди на этих его тридцати тысячах. Он мужик неплохой, он не сволочь, он просто пустой внутри и сам это про себя понял. Такие не возвращаются. Такие потом приезжают на выпускной с цветами.
— Спасибо. Очень по-родственному.
— По-родственному, — согласился он. — Я вообще-то по родственному делу и хотел. Прописала бы ты меня.
Она даже не удивилась. Она этого ждала, ждала с первого дня, с курицы и не тех подгузников, и в тот момент почти обрадовалась, что дождалась.
— Вот оно.
— Что «вот оно»?
— Витя, ты за этим и приехал в роддом. За штампом. Я так и думала. — Голос у неё стал тонкий и быстрый, как у мамы, когда та ругалась. — Тебе не Маша нужна, тебе прописка нужна. Мама тебе квартиру не оставила, так ты через меня заходишь.
Он выпрямился. Лицо у него сделалось не злое, а какое-то усталое.
— И прописка нужна, — сказал он. — И что? Мне полтинник в феврале, я к врачу по месту жительства сходить не могу, меня Ашот в белую не берёт, потому что я числюсь у Раисы Фёдоровны на честном слове. Да, нужна. И тебя мне тоже жалко было, дуру, одну на кушетке с ребёнком. Одно другому не мешает, Наташа. У людей всегда так — сразу и то, и это.
— Мама эту квартиру мне оставила. Я её три года из-под себя доставала, а ты в Сургуте вахту крутил.
— Я знаю, — сказал Витя. — Я поэтому и не судился. — Он взял сумку с инструментом. — Полку сама повесишь. Дырки я разметил.
Он ушёл, и Наташа десять минут стояла в ванной, глядя на две карандашные точки на плитке.
Через четыре дня у неё поднялась температура. Сначала грудь стала твёрдой и горячей с одной стороны, потом заломило всё тело, и к вечеру градусник показал тридцать девять и шесть. Маша орала, потому что молока с той стороны почти не шло. Наташа делала всё, что читала в интернете, и от этого становилось только хуже.
В одиннадцать вечера она позвонила Олегу. Он ответил не сразу, и в трубке был ветер.
— Наташ, я в Балахне, мы тут до утра бетон принимаем... Я никак. Ты в скорую звони, слышишь? Обязательно позвони.
— Позвоню, — сказала она.
Скорая приехала в час, фельдшер посмотрел, потрогал, сказал: мастит, надо в хирургию, к утру там будет дежурный, лучше не тянуть. И спросил, с кем ребёнок.
— Ни с кем, — сказала Наташа.
— Так не бывает, — сказал фельдшер.
Она набрала Витю в половине второго. Гудки шли долго. Потом трубку взяли, и голос был хриплый, со сна:
— Ну?
— У меня тридцать девять шесть. Мне надо в больницу, а Машу деть некуда.
— Адрес больницы какой, — сказал он.
Он приехал через двадцать минут, с автолюлькой, которую так и не отдал Сане. Молча взял сумку, молча пристегнул кричащего ребёнка, молча вёл машину по пустому городу. В приёмном покое женщина в окошке сказала, что с ребёнком в отделение нельзя, и Витя сел на пластиковый стул в коридоре, поставил люльку себе на колени и сказал:
— Иди уже. Мы тут.
Её продержали до утра, потом ещё сутки: капельницы, ультразвук, врач с фамилией Кулагина, которая говорила, что кормить надо продолжать, и что таких, как Наташа, у неё за смену три. Витя сидел в коридоре четыре часа, потом уехал домой — в её дом, — и там, в квартире на Строителей, кормил Машу из бутылочки сцеженным молоком, потому что Наташа сумела передать через медсестру два пакета. Он позвонил один раз, чтобы спросить, сколько градусов должна быть вода. И один раз — чтобы сказать, что она орёт с восьми и не спит.
— Качай на весу и считай до сорока, — сказала Наташа.
— Куда считать?
— До сорока. Вслух.
Когда она вернулась, в квартире пахло чужим табаком и подгоревшей курицей. Витя спал сидя на диване, откинув голову, а Маша лежала у него на груди, поперёк, и тоже спала. Наташа постояла в дверях и не стала их будить, а пошла на кухню и вымыла его чашку. И поставила её к своей.
Он проснулся, отдал ребёнка и стал искать ботинки.
— Всё, я поехал. Мне к семи на объект.
— Витя.
— Чего.
— Ты можешь тут остаться. — Она сказала это быстро, чтобы не успеть передумать. — В маленькой комнате. И с пропиской я сделаю, только не насовсем, а... на год. Год, а потом посмотрим.
Он завязывал шнурок и не поднял головы.
— С условием, — сказала она.
— Ну вот, — сказал он куда-то в пол. — Началось.
— Не пить в квартире. И не в гости приезжать. Если живёшь — значит, вечером стоишь с ней в коридоре, когда она орёт, а не «мне к семи».
Витя выпрямился, посмотрел на неё, и Наташа впервые за все эти недели увидела, что он старый. Мама тоже так вдруг постарела в один год.
— Мне к семи всё равно надо, — сказал он. — Но приезжать я перестану. Хорошо.
В МФЦ они пошли в четверг, вместе, потому что Наташе всё равно надо было получать свидетельство о рождении. Витя катал коляску по коридору, а она сидела перед девушкой в окошке и слушала, как та вслух, безразличным голосом, зачитывает данные: мать — Кузнецова Наталья Сергеевна, отец — Кузнецов Олег Борисович, сведения внесены на основании свидетельства о браке. Всё было по закону: пока они женаты, он отец, и никуда его из этой строчки не денешь, приезжает он по средам или не приезжает.
— Проверьте, всё верно?
— Верно, — сказала Наташа.
Олег приехал в следующую среду и остановился в дверях, увидев в прихожей чужие ботинки сорок пятого размера и брезентовую сумку с инструментом.
— Это кто?
— Витя живёт.
— Твой брат? — Олег засмеялся, коротко и неприятно. — Ну, у вас там любовь, я помню.
— Он ночью нас в больницу вёз.
Он замолчал. Стоял, держа в руке пакет — на этот раз с ползунками, и, похоже, правильного размера, кто-то ему подсказал.
— Наташ, я деньги буду приносить. Каждый месяц. Только не подавай никуда, ладно? Мне ещё по кредиту...
— Приноси, — сказала она. — Дальше прихожей не заходи, если тебе тяжело. И не обещай мне ничего про «встану на ноги». Я это больше слушать не буду.
Он кивнул. Отдал пакет и ушёл, и Наташа заметила, что медведя с подоконника она убрала ещё на прошлой неделе, в шкаф, и даже не помнит, когда именно.
В субботу Витя приволок из угла плоскую коробку, разрезал скотч ножом и вывалил на пол доски, рейки и пакетик с фурнитурой. Наташа кормила Машу в кресле и смотрела, как он раскладывает детали по размеру, потом ищет инструкцию, потом читает её, отставив на длину руки.
— Тут по-польски.
— Там с другой стороны по-русски.
— По-русски они то же самое написали, — сказал Витя. — «Вставьте деталь Ф в отверстие Ж». Художники.
Он собирал два часа. Один раз перевернул боковину не той стороной и разобрал обратно, ругаясь так, что Наташа унесла ребёнка на кухню. Одного винта в пакете не оказалось, и он ушёл к соседке снизу и вернулся с горстью чужих винтов в кулаке. К обеду кроватка стояла у окна, на четырёх колёсиках, из которых одно крутилось не так, как остальные.
Витя постучал по перекладине ладонью и покачал её из стороны в сторону.
— Кривая, — сказал он. — Но не упадёт.
Маша заворочалась и заплакала на кухне. Витя вытер руки о штаны, пошёл, взял её сам — как-то боком, неправильно, головой на сгибе локтя, — и понёс к окну, покачивая на весу и считая вслух до сорока.
