Надежда Викторовна ехала в студию в новом костюме цвета сливочного масла. Костюм был не совсем её: слишком мягкий, слишком светлый, слишком «для женщины, которая любит себя». Продавщица в магазине сказала именно так, и Надежда Викторовна купила, хотя дома перед зеркалом долго думала, не выглядит ли в нём как пирожное на пенсии.
Сын Артём позвал её на запись подкаста. Сказал по телефону:
— Мам, у меня новый выпуск про семью. Хочу, чтобы ты пришла. Мы давно нормально не говорили.
Слово «нормально» она запомнила. Ей показалось: вот оно. Наконец. Артёму сорок два, у него своя студия, подписчики, умные разговоры с психологами и актёрами, фразы вроде «прожить травму» и «назвать опыт». Надежда Викторовна не всё понимала, но смотрела иногда. Сын говорил красиво, чуть печально, с паузами. Люди в комментариях писали: «Какой глубокий мужчина». Она ставила лайк с закрытого аккаунта, чтобы не выглядеть навязчивой.
Они и правда давно нормально не говорили. Разговаривали про лекарства, про коммуналку, про его дочь Машу, про то, что Надежда опять забыла выключить звук на телефоне и прислала голосовое на три минуты с шумом телевизора. А нормально — нет. Нормально, думала она, это когда сын вдруг скажет: «Мам, я теперь понимаю, как тебе было трудно». Или хотя бы: «Ты молодец, что вытянула нас одна». Не извинится — за что ему извиняться? Просто признает.
Она рано овдовела? Нет. Это слово не подходило. Муж ушёл, когда Артёму было восемь, к бухгалтерше с мясокомбината, живой и наглой. Надежда осталась с сыном, двумя ставками, ипотекой на комнату в коммуналке, потом обмен, потом маленькая квартира. Она таскала сумки, проверяла уроки, кричала, падала от усталости, снова вставала. Не ангел. Но кто там ангел, когда в девять вечера ребёнок не сделал математику, а завтра квартальный отчёт?
Студия оказалась в бывшем заводском здании, переделанном под коворкинг. Кирпичные стены, чёрные лампы, стойка с кофе. Надежда Викторовна растерялась у турникета. Артём вышел навстречу в чёрной футболке, обнял быстро, на камеру, хотя камеры ещё не было.
— Мам, отлично выглядишь.
— Костюм новый.
— Вижу. Очень хорошо.
Она засветилась. Дура, конечно, но засветилась.
В комнате для записи стояли два мягких кресла, микрофоны на тонких ножках, три камеры и круглая лампа, от которой лицо становилось плоским и честным. За стеклом сидела девушка-редактор, махнула рукой. На столике вода, салфетки. Надежда Викторовна села осторожно, чтобы не помять брюки.
— Мы без жести, мам, — сказал Артём, надевая на неё маленький микрофон. — Просто поговорим.
— О чём?
— О детстве. О том, как мы помним одно и то же по-разному.
Она кивнула. Фраза была умная, подходящая для подкаста. По-разному — это даже хорошо. Она расскажет, как трудно было, он скажет, что понимает. Потом, может, обнимутся. Не обязательно на камеру. Лучше после.
Запись началась почти буднично. Артём посмотрел в камеру, произнёс вступление: «Сегодня со мной моя мама, Надежда Викторовна. Мы попробуем поговорить о трудном детстве не как обвинитель и обвиняемая, а как два взрослых человека». Она улыбнулась, пока не дошло слово «обвиняемая». Потом решила: образ. У них там так принято.
Первые вопросы были мягкие. Где жили, как справлялись, почему так много работала. Надежда отвечала аккуратно. Да, было тяжело. Да, помощи почти не было. Да, Артём рос самостоятельным. Она даже пошутила:
— Он в десять лет яичницу жарил лучше меня.
Артём не улыбнулся.
— Я тогда боялся включать газ.
В комнате стало тише. Надежда поправила манжет.
— Все дети боятся сначала. Потом привыкают.
— Я не должен был привыкать в десять.
Она посмотрела на него. Не как на ведущего. Как на сына, который вдруг сказал при чужих людях то, что дома никогда не говорил.
— Тёма, я работала.
— Я знаю. Но я говорю о том, как это помню я.
И дальше он начал помнить.
Не всё сразу. Спокойно, почти бережно, от этого хуже. Как она оставляла его одного с температурой, потому что «мне на смену». Как сказала в пятом классе: «Не реви, мужики не ноют», когда его травили за старые ботинки. Как выбросила его рисунки, потому что «хлам собираешь», а он хотел поступать в художественную школу. Как однажды при гостях сказала: «У меня сын какой-то не такой, весь в отца, в облаках», и все засмеялись.
Надежда Викторовна сидела под круглой лампой и чувствовала, как новый костюм становится тесным. Каждая история была вроде знакомая, но повернутая другой стороной. Да, оставляла одного. А что делать? Да, сказала про мужиков. Потому что боялась, что его сомнут. Да, выбросила рисунки. Они валялись под кроватью, пылились, мыши бы завелись. Да, сказала при гостях. Не со зла. Пошутила.
Господи, сколько в жизни можно сломать словом «пошутила».
— Артём, — перебила она, хотя перед записью просили не перебивать. — Ты сейчас говоришь так, будто я тебя мучила.
Он выдохнул.
— Я говорю, что мне было больно.
— А мне не было? Ты думаешь, мне легко было? Отец твой ушёл, денег нет, начальник орёт, дома ты со своими двойками и фантазиями. Я одна всё тянула.
— Я это слышал всё детство.
— Потому что это правда!
— Да. Но ребёнку от этой правды не легче.
Девушка за стеклом смотрела в монитор и делала вид, что её нет. Камеры горели красными точками. Надежда вдруг поняла: она не пришла на примирение. Она пришла в место, где её жизнь разложили на эпизоды и включили запись.
— Ты меня позвал, чтобы выставить плохой матерью?
Артём снял наушник с одного уха.
— Нет. Я позвал, чтобы ты услышала.
— При камерах?
— А дома ты не слушаешь.
Это было несправедливо. И справедливо. Дома она действительно быстро уходила в оборону: «я старалась», «я одна», «ты неблагодарный», «зато человеком вырос». Эти фразы стояли вокруг неё как табуретки в маленькой кухне: некрасивые, но на них можно было опереться.
— Ты мог сказать без подкаста.
— Не мог.
— Зато теперь все узнают.
— Мам, я не называю твою фамилию в названии. Это не суд.
Она почти рассмеялась.
— Конечно. Просто я сижу под лампой, а ты читаешь моё материнство по пунктам.
Артём помолчал. Впервые за запись он потерял ведущий голос.
— Я не хочу тебя уничтожить.
— А что хочешь?
— Чтобы моя версия тоже существовала.
Надежда откинулась в кресле. Вот оно. Версия. У каждого теперь версия. Раньше была жизнь: работа, очередь, суп, дневник, простуда, квартплата. Теперь из жизни делают версии, выпуски, нарезки, комментарии. Ей хотелось сказать это язвительно. Но она посмотрела на сына и увидела не успешного мужчину с микрофоном, а мальчика с тонкой шеей, который когда-то молча собирал из мусорного ведра смятые рисунки. Она вспомнила не факт — ощущение. Как ей тогда было некогда. Как он стоял в дверях кухни. Как она сказала: «Не делай трагедию». И он не сделал. Просто убрал куда-то внутрь на тридцать лет.
— Я боялась, что ты станешь как отец, — сказала она тихо.
Артём не перебил.
— Он тоже всё рисовал, мечтал, обещал. Потом ушёл. Я смотрела на тебя с этими карандашами и думала: нет, я не дам. Пусть лучше бухгалтером, инженером, кем угодно, только не этим мягким человеком, которого жизнь раздавит или который сам всех бросит.
— И ты решила раздавить первой?
Она вздрогнула.
— Жестоко.
— Да.
Он не извинился за жестокость. Просто сидел. Она вдруг рассердилась — не так, как раньше, горячо, с криком, а старой злостью на то, что правду всегда подают в самый неудобный момент.
— А ты знаешь, что я после твоего отца три года не покупала себе зимние сапоги? Что я на работе падала в обморок? Что я боялась, что тебя заберут у меня, если узнают, что ты один сидишь?
— Знаю.
— Не знаешь!
— Мам, я не спорю, что тебе было тяжело. Я спорю с тем, что из-за твоей тяжести моя боль должна исчезнуть.
Фраза была слишком готовая, почти из книги. Но в ней была правда. Надежда ненавидела такие фразы: они звучали красиво и били точно.
Запись остановили на перерыв. Девушка принесла воду. Надежда встала и пошла в туалет. Там было зеркало во всю стену, дорогой кран, одноразовые полотенца. Она закрылась в кабинке и впервые за день позволила лицу распасться. Не заплакала. Просто перестала держать выражение «приличная мать на записи».
Вышла через пять минут. Артём стоял в коридоре.
— Мам, продолжим?
— А если я уйду?
Он не сразу ответил.
— Это тоже будет ответ.
— И ты выпустишь?
— Не знаю.
— Знаешь.
Он опустил глаза.
— Наверное, да. Но я скажу, что ты имела право уйти.
Она посмотрела на него долго. Вот такой вырос сын. Не злой, не добрый. Человек, который научился говорить о боли так профессионально, что родной матери в этой речи оставалось только выбрать: участвовать или стать пустым креслом.
— Продолжим, — сказала она.
Вторая часть была труднее. Она уже не пыталась выглядеть хорошей. Но и плохой не соглашалась быть. Говорила: «Да, я это сказала». «Нет, я не понимала, как тебе». «Да, я думала, что ломаю дурь, а не тебя». «Нет, я не прошу сейчас меня пожалеть». Иногда срывалась: «Ты тоже был не сахар». Артём кивал: «Я был ребёнком». Это бесило. Но он был прав. Ребёнок не обязан быть удобным свидетелем материнской беды.
В конце он спросил:
— Ты жалеешь?
Она хотела ответить правильно. «Конечно, сынок». Камера ждала. Подписчики потом напишут: «Как важно услышать признание». Но Надежда Викторовна вдруг устала быть материалом даже для красивого раскаяния.
— Я жалею о многом, — сказала она. — Но не умею жалеть так, как тебе нужно. У меня внутри всё время стоит та кухня, та зарплата, тот страх. Я могу признать, что тебе было больно. Я могу сказать, что была жесткой. Но если ты ждёшь, что я сейчас стану другой матерью задним числом, я не стану. Не умею.
Артём смотрел на неё не как ведущий. Как сын, которому опять не дали то, за чем он пришёл. Не оправдание, не признание вины по всей форме. Что-то между. Живое, корявое.
— Это честно, — сказал он.
— Это некрасиво.
— Честное часто некрасивое.
Она усмехнулась:
— Вот за такие фразы тебе люди лайки и ставят.
Он тоже усмехнулся. На секунду они стали похожи на мать и сына, которые могли бы пить чай на кухне без микрофонов. Потом запись закончилась.
После студии Артём предложил вызвать ей такси.
— Я на метро.
— Мам, я оплачу.
— Не надо. Я ещё не настолько старая для метро.
Они стояли у выхода из коворкинга. На улице темнело, машины шуршали по мокрому асфальту. Надежда держала сумку двумя руками. Артём хотел её обнять, она видела. Она тоже хотела. Но объятие сейчас выглядело бы как финал выпуска: сложный разговор, слёзы, примирение. Ни слёз, ни примирения не было.
— Ты выпустишь это? — спросила она.
— Да.
— Без моего согласия?
Он помолчал.
— Ты пришла на запись.
— Я пришла к сыну.
Вот теперь попала она. Артём побледнел. Но не отступил.
— А я хотел, чтобы ты пришла ко мне взрослому. Не к мальчику, которому можно сказать “не делай трагедию”.
Надежда кивнула. Больно. Но справедливо.
— Тогда выпусти.
— Ты потом будешь злиться.
— Буду.
— И звонить?
— Может, нет.
Он сжал губы.
— Понятно.
Ей стало жалко его. И себя. И того мальчика с рисунками. И ту женщину без сапог, которая боялась, что жизнь расползётся, если она ослабит хватку. Жалость была большая, но объятий всё равно не получилось.
— Артём, — сказала она уже у дверей, — я не знала, что ты так запомнил.
— Я знаю.
— Это не извинение.
— Я понял.
Она вышла. До метро было семь минут пешком. Новый костюм оказался неудобным: брюки тянули в коленях, туфли натирали. В витрине кафе она увидела своё отражение — светлое пятно, женщина после записи, мать в чужом выпуске. Ей вдруг захотелось позвонить подруге и сказать: «Представляешь, он меня на всю страну опозорил». Но это было бы неправдой. Не на всю страну. И не только опозорил.
На платформе метро она села на скамейку. Телефон мигнул: Артём прислал сообщение. «Спасибо, что осталась».
Надежда долго смотрела на эти три слова. Потом написала: «Я злюсь». Подумала и добавила: «Но доехала нормально».
Он ответил почти сразу: «Напиши, когда будешь дома».
Она убрала телефон в сумку. Поезд въехал в тоннель с грохотом. Надежда встала. До дома ехать сорок минут. Достаточно, чтобы придумать десять оправданий, пять обвинений и ни одного настоящего ответа. Она вошла в вагон и держалась за поручень, глядя в тёмное стекло.
После эфира они уйдут каждый в свою сторону. Она знала это уже сейчас. Но впервые эта сторона была не просто «сын неблагодарный» и «мать не понимает». Между ними появилась запись, которую нельзя будет засунуть обратно в семейный альбом. И голос, который каждый из них услышал не так, как хотел.
