Не жди. На выпускной не приду. Милана нервничает, ей вредно. Переведи от меня 5 тысяч. — 07:15 Утюг зашипел. Струя горячего пара ударила по пальцам. Я отдернула руку. Пластиковый корпус звякнул о гладильную доску. Бледно-голубая рубашка сына съехала на пол. Ожог мгновенно покраснел. Но боли не было. Было только гулкое, тяжелое недоумение. Я подняла телефон. Перечитала сообщение. Экран ярко светился в полумраке коридора. — Даня! — крикнула я в сторону ванной.
Шум воды прекратился. — Что, мам? — Ничего. Поторапливайся. До линейки час. Я нажала кнопку вызова. Восемь гудков. Сброс. Я набрала снова. — Оксан, ну что ты трезвонишь? — голос бывшего мужа звучал раздраженно. Голос человека, которого отвлекли от важного дела. — Ты шутишь, Антон? — я посмотрела на упавшую рубашку. — Какой перевод? Ты обещал быть у школы к девяти. Данька тебе место в актовом зале занял. — Ну отмени. — Что отменить? Выпускной собственного сына? — Место отмени. Ксюш, ну войди в положение. — на заднем фоне зашуршала вода и звякнула чашка. — Милана вчера всю ночь не спала. У нее тонус. Ей нельзя нервничать. — При чем здесь тонус твоей жены и аттестат Данила? — При том! — рявкнул он. — Как ты себе это представляешь? Я приеду. Ты там. Милана одна дома места себе не находит. А если я ее с собой возьму? Вы же сожрете нас взглядами. Ваша эта школьная тусовка. Мне стыдно перед ней появляться с новой семьей там, где старая. — Стыдно? — Да. Некомфортно. Я имею право на личные границы и спокойствие своей беременной жены. — Антоха, Данил ждет отца. Он костюм выбирал с оглядкой на твое мнение. — Купил? Молодец. Я пятерку скинул, купи ему от меня пиццу. Все, Оксан, не душни. Мне на работу пора. Короткие гудки ударили по ушам. Я бросила телефон на пуфик. Подняла рубашку. Стряхнула невидимые пылинки. За 12 лет брака с этим человеком я научилась многому, но привыкнуть к его умению выворачивать реальность так и не смогла. В коридор вышел сын. Данил вытянулся за этот год. Широкие плечи. Мокрые волосы торчат ежиком. — Мам, где галстук? — он оглядывался по сторонам. — Батя звонил? Он у школы будет или к подъезду подъедет? — Данил, — я сглотнула сухой ком в горле. — Он не приедет. Сын замер. Рука с полотенцем опустилась. — В смысле? Машина сломалась? — Нет. У Миланы плохое самочувствие. Он остался с ней. Данил молчал секунды три. Потом кивнул. Медленно, по-взрослому. — Понятно. Он отвернулся к зеркалу и начал застегивать пуговицы. Руки чуть дрожали. — Дань, — я шагнула к нему. — Все нормально, мам. Я не маленький. Давай галстук.
Актовый зал пах старым паркетом и лаком для волос. Тридцать четыре выпускника сидели на первых рядах. Сзади теснились родители. Жара стояла невыносимая. Июньское солнце било прямо в панорамные окна школы. Я сидела в третьем ряду. Рядом было пустое место. — Оксанка, привет! — плюхнулась на соседний стул Света, мама Даниного одноклассника. Она обмахивалась веером из свернутой программки. — Ух, жарища. А твой где? В пробке застрял? — Работает, — коротко соврала я. — В субботу? Ой, бедный Антошка. Мой-то отгул взял. Такое событие! Один раз в жизни школу заканчивают. Света тарахтела дальше. Я смотрела на сцену. Директор толкала речь. Данил сидел во втором ряду. Его спина в темно-синем костюме за 28 тысяч рублей была прямой как струна. Он ни разу не обернулся назад. Другие дети крутились, искали глазами мам и пап, махали руками. Мой смотрел строго перед собой. Когда его вызвали за аттестатом, я вышла в проход с телефоном. — Выпускник Даниэль Морозов! — объявила завуч в микрофон. Я щелкала кадры один за другим. Данил улыбнулся директору. Пожал руку. Взял бордовую книжечку. Спустился со сцены. Глаза у него были пустыми. Сразу после торжественной части мы вышли на школьный двор. Дети фотографировались группами. Родители несли цветы учителям. Данька подошел ко мне. Сунул аттестат в сумку. — Пойдем домой, мам. — А кафе? Вы же всем классом собирались. — Не хочу. Голова болит от этой духоты. Мы шли через дворы молча. Я видела, как он достал телефон. Экран мигнул. Он зашел в контакты. Нашел запись «Батя». Нажал на кнопку редактирования. Иконка корзины. Удалить. Я отвернулась, делая вид, что поправляю ремешок сумки.
Спустя пять дней, во вторник вечером, в дверь позвонили. Я как раз домывала посуду после ужина. Данил сидел в своей комнате за компьютером, выбирал вузы. На бюджет он не прошел ровно на два балла. Нужна была платка. Я вытерла руки о полотенце и пошла открывать. На пороге стоял Антон. В шортах, дорогой рубашке поло. В руках — помятый бумажный пакет с логотипом супермаркета. — Привет, — сказал он. Перешагнул порог, не дожидаясь приглашения. Разулся, бросив кроссовки прямо на коврик. — Привет. — Данька где? — У себя. Антон прошел на кухню. Сел за стол. Положил пакет перед собой. — Я тут заехал, мимо ехал с работы. Решил пацана поздравить. На линейке же не получилось. — Поздновато ты. — Лучше поздно. Позови его. Я скрестила руки на груди. — Антон. Ты не пришел на выпускной. Он ждал. И теперь ты являешься в будний день с пакетом из "Пятерочки"? — Не начинай, Ксения. Я тебе объяснял. Милана... — Да плевать мне на твою Милану, — голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Это был его день. Антон хлопнул ладонью по столу. — А я должен думать о своей семье! Моя жена носит моего ребенка. Ей тяжело. Если бы я пришел к вам, вы бы всем видом показывали, какой я плохой. — Мы бы вообще на тебя не смотрели. — Да конечно! Ты вечно смотришь с осуждением. Милана потом плачет, когда вы на выходных пересекаетесь. — Мы не пересекаемся на выходных. Ты перестал забирать его полгода назад. Дверь в комнату сына скрипнула. В коридор вышел Данил. Он прислонился плечом к косяку. — О, сын! — Антон обрадовался, будто мы только что мило беседовали о погоде. Вскочил со стула. Протянул руку. Данька руку не пожал. Просто смотрел на него сверху вниз. Он уже был выше отца на полголовы. — Привет, — сухо бросил сын. Антон неловко убрал руку. Полез в пакет. Достал конверт. Дешевый, почтовый, без надписей. — Вот. Это от нас с тетей Миланой. На развитие. Он протянул конверт Данилу. Сын не пошевелился. — Положи на стол. Антон нахмурился, но положил конверт. — Что с настроением, молодежь? — бывший муж попытался улыбнуться. — Я же объяснил маме. Тонус у Миланы. Не мог я приехать в толпу. Панические атаки у нее, понимаешь? — Понимаю, — ровным тоном сказал Данил. — И про пять тысяч на пиццу тоже понимаю. Антон резко развернулся ко мне. — Ты ему сказала? Я же просил перевести и сказать, что это от меня! — Я не собираюсь врать своему ребенку за твои копейки. — Копейки?! — Антон побагровел. — Да я и так отрываю от семьи! Вы в курсе, сколько сейчас ведение беременности стоит? — А сколько стоит семестр в университете, ты в курсе? — вмешалась я. — 145 тысяч рублей. Завтра нужно нести договор и квитанцию об оплате первого семестра. Мы с тобой договаривались еще зимой. Расходы на учебу пополам. Антон замер. Глаза забегали. — Какие пополам? Оксана, ты в своем уме? — Мы обсуждали это в январе. Ты сам обещал Даньке. — Я обещал, когда Милана еще не забеременела! Ситуация изменилась! — он всплеснул руками. — Какие 145 тысяч? Я ремонт в детской делаю. Коляска новая нужна. Знаешь, сколько стоит "Стокке"? — Мне неинтересно про коляску. — А мне неинтересно про ваши университеты! — он сорвался на крик. — Здоровый лоб. Пусть идет работает. Или в армию сходит, мужиком станет. Я вам алименты платил до восемнадцати? Платил. Все, моя вахта кончилась. Я подошла к столу. Взяла конверт. Надорвала край. Внутри лежала одна красная купюра. Пять тысяч. — Твоя вахта кончилась шесть лет назад, — тихо сказала я. — Когда ты вещи собрал и ушел. Алименты ты платил от белой зарплаты в 18 тысяч. По четыре тысячи в месяц. Ты должен нам 480 тысяч по бумагам, если бы я подала на твердую сумму. Но я тебя жалела. — Не надо меня жалеть! — огрызнулся Антон. — Я машину вам оставил! — Машина оформлена на меня до брака. Ты на ней просто ездил! А потом забрал и не отдаешь, потому что «тебе нужнее». — Я вожу жену в клинику! Я отец! — А здесь кто? — я кивнула на сына. — Соседский пацан? Антон зло выдохнул. Схватил ключи от машины со стола. — Все. Разговор окончен. Справляйтесь сами. Я вам не банкомат. Он пулей вылетел в коридор. Обулся, не развязывая шнурков. Хлопнул входной дверью так, что с потолка в прихожей посыпалась побелка. Мы остались вдвоем на кухне. Данил подошел. Взял со стола красную бумажку. — Мам, я завтра в "Вкусно и Точка" пойду устроюсь. На вечерние смены. Потянем. — Я не позволю тебе гробить учебу на первом курсе, — я забрала у него купюру. Пальцы сжали ее так, что бумага хрустнула. — Твой отец заплатит свою половину.
В среду в обед я набрала Антона. Он скинул. Я написала сообщение:
Нам нужно встретиться. Вопрос по документам на дачу. От этого зависит, смогу ли я снять обременение. Сработало мгновенно. Дача в Подмосковье была нашей общей, но записана на меня. После развода мы ее не делили. Антон давно просил переписать половину на него, чтобы продать и вложиться в ипотеку с Миланой. Я тянула время. Через минуту прилетел ответ: Фудкорт в "Галерее", через час. Я на обеде. Я приехала вовремя. В торговом центре пахло жареной картошкой и ванилью. Нашла нужный столик. Они сидели вдвоем. Антон и Милана. Милана, двадцатидвухлетняя девица с надутыми губами и внушительным животом, потягивала через трубочку ледяной латте. Увидев меня, она демонстративно положила руку на живот и вздохнула. — Привет, — я пододвинула стул и села напротив. — Привет, Оксана, — процедил Антон. — Зачем ты мне нервы треплешь? Что с дачей? — С дачей все отлично. Стоит. Забор покосился. — Ты сказала про обременение. — Я соврала, чтобы ты приехал, — спокойно ответила я. Я открыла сумку и достала квитанцию из университета. Положила на стол. 72 тысячи 500 рублей. Половина стоимости семестра. — Оплатишь сегодня до пяти вечера. Иначе Данил вылетает из списков на зачисление. Антон побледнел. Милана поперхнулась кофе. — Вы издеваетесь? — пискнула она, глядя на меня полными праведного гнева глазами. — Мы же вам русским языком сказали: у нас нет денег. Нам контракт на роды оплачивать через месяц. Сто пятьдесят тысяч вип-палата. Я даже не повернула к ней голову. Смотрела только на бывшего мужа. — Тоша, — я впервые за шесть лет назвала его домашним именем. — Оплати. Ты мужик. Ты обещал сыну. — Я никому ничего не должен! — зашипел он, озираясь по сторонам. — Убери бумажку. Вымогательница. — Вы манипулируете ребенком! — встряла Милана, повышая голос. Соседние столики начали оборачиваться. — Тоша вам всю жизнь отдал! И машину оставил! Вы бессердечная женщина. Мне нельзя нервничать, у меня давление! Тоша, пошли отсюда. Мне дурно от этой энергетики. Она тяжело поднялась, опираясь о стол. Антон тут же вскочил, подхватил ее под локоть. — Вот видишь, чего ты добилась? — прорычал он. — Все, дачу будем делить через суд. Ни копейки не получишь больше. Они развернулись и пошли к эскалатору. Антон поддерживал ее за талию, словно она была сделана из хрусталя. Я осталась сидеть. Смотрела на оставленный стакан из-под кофе. Внутри бурлила не обида. Внутри поднимался холодный, расчетливый гнев. Я достала из сумки ключи. Свою связку, на которой висел второй брелок от машины. Черный пластиковый брелок от "Ниссан Кашкай", купленного в 2017 году. Оформленного на меня. За который я исправно платила транспортный налог все эти годы. Антон ездил на нем по генеральной доверенности, срок которой истек полгода назад. Я не продлила.
Он забыл.
Накануне, в среду вечером, я оформила в приложении банка кредит. 150 тысяч под 29,9 процента, платёж 6 400 в месяц на три года. Одобрили за одиннадцать минут. Я нажала «Подтвердить», выключила свет на кухне и легла. Уснула часа в три.
В четверг встала в половине шестого. Данил спал, из-под двери его комнаты тянуло прохладой от вентилятора. Я вышла тихо, в подъезде вызвала такси до улицы Кирова.
Антон с Миланой снимали двушку в новом доме за парком. Двор я знала: в марте привозила сюда Данькины лыжи, которые Антон обещал забрать и не забрал.
«Кашкай» стоял у третьего подъезда, между «Ларгусом» и мусорной площадкой. Пыльный, в дождевых разводах. На заднем стекле — свежая наклейка «Ребёнок в машине». Ребёнок ещё не родился, а наклейка уже висела.
Брелок сработал с первого раза. Я села. Кресло было отодвинуто назад до упора, зеркало вывернуто. В салоне пахло ванильным ароматизатором и сигаретами. На торпеде в держателе — снимок УЗИ, распечатанный на глянце. Сзади пристёгнуто новое детское автокресло, местами ещё в плёнке.
Я всё вынула. Кресло отстегнула, вытащила через заднюю дверь. Из бардачка достала сигареты, влажные салфетки, очки, договор с роддомом, две зарядки. Сложила в пакет, поставила у двери подъезда под козырёк. Сфотографировала: пакет, дверь, табличку с номером дома.
Потом обошла машину и сняла её со всех сторон. Царапину на заднем крыле. Прожжённую дырку на пассажирском сиденье. Пробег — 214 300. Резину, лысую до сетки.
Завела. Руки тряслись так, что я минуты две сидела с работающим двигателем и просто держалась за руль. Полтора года не садилась за руль.
До охраняемой стоянки на Заводской доехала за двадцать минут, ни разу не превысив. Оформила место на месяц — 4 200. Сторож Виктор Палыч переписал номер в тетрадку в клеточку и спросил, не буду ли я мешать вывозить снегоуборщик. Я сказала, что не буду.
Первый звонок был в 8:12. К десяти — двадцать три пропущенных. В обед я перезвонила сама.
— Ты совсем рехнулась?! — заорал он так, что я отвела трубку от уха. — Где машина?
— На стоянке.
— Верни немедленно! У Миланы завтра приём в клинике!
— Такси, Антон. От вас до клиники — четыреста рублей.
— Это моя машина!
— Это моя машина. ПТС, СТС, полис, транспортный налог. Доверенность у тебя кончилась в январе.
— Мы её в браке покупали!
Вот тут он был прав. В прошлый вторник я в запале ляпнула ему, что машина оформлена на меня до брака. Он тогда не вспомнил. Сейчас вспомнил.
— Иди в суд, Тоша, — сказала я и положила трубку.
В одиннадцать я была с Данилом в приёмной комиссии. Мы отстояли очередь, подписали договор об оказании платных образовательных услуг, отнесли квитанцию в кассу. 145 000 за первый семестр, прикладная информатика, зачисление на места по договору.
На улице Данил остановился на ступеньках и спросил:
— Мам. Откуда деньги?
— Взяла кредит.
Он ничего не сказал. Всю дорогу до автобуса молчал и жевал внутреннюю сторону щеки — привычка с третьего класса.
Вечером в дверь начали ломиться в начале десятого.
Антон бил в дверь ладонью и кричал в глазок, чтобы я открывала по-хорошему. Милана стояла за его спиной на площадке и разговаривала по телефону со «сто двенадцать» громко, чтобы слышали соседи: «Угон, да, женщина, бывшая жена, увезла в неизвестном направлении».
Наряд приехал через сорок минут. К тому времени на площадку вышли Валентина Петровна из сорок первой и парень из сорок четвёртой, с собакой.
Я открыла дверь и отдала сержанту папку. В папке лежали ПТС, СТС, полис ОСАГО, где я собственник и единственный допущенный водитель, и распечатка налоговых уведомлений за шесть лет.
Сержант читал долго. Потом поднял глаза на Антона.
— Гражданин, собственник — Морозова Оксана Игоревна.
— Я на ней шесть лет езжу! Я в неё резину вкладывал, сцепление менял!
— Это гражданско-правовой спор. Обращайтесь в суд.
— Какой суд?! Она у меня из-под окон угнала!
— Своё имущество забрала, — сказал сержант устало. — Состава нет.
Милана заплакала. Красиво, в ладонь, и сразу привалилась к стене.
— Мне тридцать четыре недели, — сказала она в сторону Валентины Петровны, потому что та смотрела с интересом. — У меня из-за них давление сто пятьдесят.
Тогда за моей спиной скрипнула дверь комнаты, и в прихожую вышел Данил. Босиком, в футболке. Он встал в проёме и посмотрел на отца.
— Сын! — Антон дёрнулся к нему. — Ты видишь, что твоя мать творит? Ты видишь?
— Вижу, — сказал Данил.
— Скажи ей!
— На выпускной ты не приехал, — сказал Данил ровно, как будто читал с листа. — А сюда за сорок минут долетел.
Антон открыл рот. Закрыл.
— Данька, ну ты же мужик, ты пойми…
— Пап, уйди, — сказал Данил и закрыл дверь.
Через дверь ещё минут пять было слышно, как Антон объясняет сержанту, что его лишили средства передвижения, и как Милана просит вызвать ей скорую.
В пятницу утром Лариса из соседнего кабинета положила мне на стол телефон.
— Оксан. Ты это видела?
В городском паблике висел пост. Фотография Миланы с животом, в белом сарафане, на фоне того самого «Кашкая». И текст: «Люди, помогите советом. Бывшая жена моего мужа угнала у нас машину прямо из-под окон. Я на 34 неделе, нам ездить в клинику. Она мстит за то, что он ушёл. У нас скоро роды, а у неё сын уже взрослый лоб, ему просто денег хочется. Как таких вообще земля носит».
Тысяча двести реакций. Триста восемьдесят комментариев. Половина писала, что женщина совсем озверела от одиночества.
Я не должна была этого делать. Я это знала уже тогда, когда открывала переписку и делала скриншот.
Я выложила его в комментарии. Сообщение от 25 июня, 07:15: «Не жди. На выпускной не приду. Милана нервничает, ей вредно. Переведи от меня 5 тысяч». И одну строчку от себя: «Это отец моего сына в день его выпускного. Машина оформлена на меня, документы у меня, суд ждём».
К вечеру у комментария было полторы тысячи лайков.
Данил пришёл домой в одиннадцать. Не разулся. Стоял в коридоре с телефоном в руке.
— Мам. Зачем?
— Что зачем?
— Ты зачем это выложила?
— Она написала, что тебе просто денег хочется.
— И что? — он говорил тихо, и от этого было хуже, чем если бы орал. — Мне теперь Кирилл скидывает. И Соня скидывает. И Аня из «Б». Весь город знает, что моему отцу я стою пять тысяч. Ты понимаешь? Не что он мразь. Что я — на пять тысяч.
— Данил…
— Я бы это пережил один. Просто один, дома. — Он бросил кроссовки к стене. — А ты повесила это на площади.
— Я хотела…
— Я знаю, что ты хотела.
Он взял рюкзак, сунул туда зарядку и сказал, что переночует у Кирилла. Я не стала его держать. Комментарий удалила через полчаса. К тому времени его уже растащили по скриншотам.
Он вернулся в субботу к обеду. Сел на кухне, налил себе чай, ничего не сказал про вчерашнее и я тоже не стала.
— Я устроился, — сказал он. — Сборщиком на склад. Ночные смены, три через три, двести десять в час плюс доплата за ночь. Тридцать пять — сорок в месяц выходит.
— Данил, у тебя первый курс.
— У меня пары со второй смены со вторника. Я посчитал.
— Я не для того брала кредит, чтобы ты…
— Кредит взяла ты, — сказал он. — А учусь я. Значит, платить будем оба.
Он посмотрел на меня поверх кружки, и я вдруг увидела, что спорить бесполезно, и что это, наверное, и есть то самое, ради чего люди семнадцать лет кого-то растят.
— Хорошо, — сказала я.
В середине июля пришло письмо. Заказное, с уведомлением. Досудебная претензия от имени Морозова Антона Сергеевича, составленная юристом за, судя по стилю, три тысячи рублей: требую выплатить компенсацию половины стоимости совместно нажитого транспортного средства в размере 620 000 рублей, а также произвести раздел земельного участка с домом в СНТ «Берёзка».
Я записалась к юристу. Женщина лет пятидесяти, кабинет над «Магнитом», консультация 2 500.
— Машина куплена в браке?
— В семнадцатом. Развелись в двадцатом.
— Тогда он вправе требовать половину стоимости. Срок давности считается не с развода, а с того момента, когда он узнал, что его право нарушено. Он скажет, что узнал в июне, когда вы забрали автомобиль.
— То есть я проиграю.
— Скорее всего, частично проиграете. Половину рыночной стоимости на день раздела он, вероятно, получит. Дачу тоже будут делить. — Она сняла очки. — Продавать машину имеете полное право, вы собственник. Только деньги не тратьте все. Судиться он будет год, а платить придётся.
Я продала «Кашкай» в начале августа. Перекупу с рынка на Окружной, за 1 240 000, тысяч на полтораста дешевле рынка, зато за один день и без торга по каждой царапине. Кредит закрыла досрочно. 145 тысяч отложила на второй семестр. Остальные 700 положила на отдельный счёт и не трогала.
Снова стала ездить на работу на сорок втором автобусе. Утром он идёт битком.
Двадцать восьмого июля Милана родила девочку. Три сто, назвали Евой.
Антон позвонил Данилу вечером того же дня. Данил включил громкую и положил телефон на стол, между нами.
— Сын, у тебя сестра!
— Поздравляю.
— Ты приезжай, посмотришь. — Пауза, шорох. — Слушай, Дань. Тут такое дело. Нам за палату доплатить надо, восемнадцать тысяч, они там что-то пересчитали. Ты бы с матерью поговорил, а? Она же за машину миллион двести получила, я знаю, мне сказали. Ей эти восемнадцать…
Данил взял телефон и нажал отбой. Потом зашёл в настройки и заблокировал номер. Потом второй номер, миланин. Потом её в двух соцсетях.
— Всё, — сказал он и убрал телефон в карман.
В конце августа он положил мне на кухонный стол сорок две тысячи. Наличными, из банкомата, свёрнутые пополам.
— Это за первый семестр. Часть.
Я хотела сказать, чтобы он купил себе нормальную куртку, у него рукав от прошлогодней уже выше косточки. Не сказала. Взяла деньги и убрала в конверт.
В суд Антон не подал. Госпошлина с шестисот двадцати тысяч — почти десять тысяч, плюс юристу, плюс объяснять в заседании, откуда у человека с белой зарплатой в восемнадцать тысяч съёмная двушка и роды по контракту. Вместо этого в начале сентября он написал мне сам, первый раз за два месяца:
Давай без судов. Отдай дачу целиком — и я подписываю отказ от всех претензий по машине. Нотариально. Мне деньги сейчас нужны, а не через год.
Я спросила Данила. Он как раз собирался на смену, зашнуровывал берцы в коридоре.
— Дача бабушкина была, — сказала я. — Ты там всё лето с четырёх лет.
— Ну да.
— Скажи прямо. Тебе жалко?
Он подумал. Честно подумал, секунд десять.
— Жалко, — сказал он. — Но я туда всё равно больше не поеду. Отдавай.
Соглашение подписали у нотариуса на Первомайской, во вторник. Участок восемь соток с домом и колодцем — ему, автомобиль и всё, что от него осталось, — мне, взаимных претензий стороны не имеют. Услуги нотариуса 12 400, платила я, потому что у него с собой оказалось только семь.
Антон был в той же рубашке поло, что и в июне, только теперь несвежей, и с щетиной. Он подписывал и всё время поглядывал в телефон.
— Не спишь? — спросила я зачем-то.
— Она орёт с двенадцати до пяти, — сказал он. — Каждую ночь. Колики.
Мы вышли на крыльцо вместе. Он остановился, покрутил в руках копию соглашения.
— Ксюш. Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала?
— Понимаю, — сказала я. — Ты остался без машины.
Показ он назначил на субботу, в двенадцать. Написал: «До 12 вывезите всё своё, я с покупателем приеду».
Мы приехали в десять, с наёмной «Газелью». Вывозить особо было нечего: бабушкин сервиз, две коробки книг, банки, старую швейную машинку, Данькин велосипед «Стелс», на котором он ездил до седьмого класса и который так и стоял в сарае со спущенными колёсами.
Антон приехал в начале первого на такси. С ним вышли риелтор в пиджаке и Милана с переноской. Из переноски торчал уголок розового пледа.
Риелтор сразу пошёл мерить веранду рулеткой. Милана поставила переноску на скамейку у калитки и села рядом, глядя в телефон. На заднем сиденье такси, в открытую дверь, было видно детское автокресло — то самое, которое я в июне отстегнула и оставила у их подъезда.
— Данька, — окликнул Антон уже от крыльца. — Ты хоть на сестру посмотри. Она тебе не чужая.
Данил поставил коробку с банками на землю. Подошёл к скамейке. Милана демонстративно отвернулась вместе с телефоном, но переноску не убрала.
Он постоял над ней секунд пять. Девочка спала, сжав кулаки у щёк.
— Красивая, — сказал он. Вернулся, поднял коробку и понёс её к «Газели».
Антон стоял на крыльце и смотрел ему в спину. Потом повернулся ко мне.
— Слушай, а колодец в документах как проходит? Риелтор спрашивает.
— Никак не проходит, — сказала я. — Он сам по себе.
Водитель захлопнул борт и спросил, куда ехать. Я сказала — сначала на Заводскую, там сгрузим велосипед, а потом домой.
