У меня был юбилей — 40 лет. Большая дата, к которой я долго готовилась. Я украсила дом, накрыла стол, пригласила родных и друзей. Вечер начался замечательно — смех, музыка, тосты, воспоминания. Все поздравляли, обнимали, желали счастья. Я была по-настоящему счастлива… до одного момента.
Когда настало время подарков, я особенно волновалась. В глубине души я мечтала, что муж подарит мне новый телефон — ведь мой старый недавно утонул в раковине благодаря нашей маленькой дочке.
И вот, он подходит ко мне с широкой улыбкой и протягивает заветную оранжевую коробку. На ней — логотип известного бренда. Я не могла поверить своим глазам.
— Ну что, открывай, — сказал он, едва сдерживая смех.
Я дрожащими руками сняла крышку… и замерла.
Внутри было пусто. Ни телефона, ни инструкции, ни даже зарядки. Только пустая коробка.
Муж стоял рядом и громко смеялся, а свекровь снимала мою реакцию на свой новенький айфон — тот самый, который должен был лежать в этой коробке.
— Смешно, правда? — сказал муж, едва переводя дыхание от смеха.
Гости замолчали. В комнате повисла неловкая тишина.
Я почувствовала, как по горлу поднимается комок. Но я не хотела устраивать сцену. Сделала вид, что улыбаюсь, и поблагодарила за «оригинальный» подарок. Внутри всё кипело.
Когда праздник закончился, муж, довольный собой, вышел проводить гостей. И именно тогда я начала реализовать мой план мести.
Я сделала то, после чего мужу уже не было смешно...
Хотя никакого плана у меня, если честно, не было. Был коридор, гора обуви, гости, которые никак не могли найти свои шарфы, и Тамара Петровна у зеркала — она в третий раз пересматривала своё видео и беззвучно смеялась, высоко подняв брови.
— Тамара Петровна, — сказала я, — а перешлите Лене. И к себе выложите обязательно.
— Куда выложить? — не поняла она.
— Ну куда вы всё выкладываете. В «Одноклассники». У вас там четыреста человек, и все свои. Пусть люди порадуются, чего добру пропадать.
Она расцвела. Она вообще любила, когда её что-то просили сделать публично: у неё лучший подъезд по цветам, лучшие пироги на девятое мая и лучшая страница в «Одноклассниках» с фотографиями внучки.
— И правда, — сказала она. — Смешно же вышло.
— Мам, не надо, — сказал Игорь от двери. Он ещё улыбался, но улыбка была уже другая, короткая. — Мам, я серьёзно. Не выкладывай.
— Да ладно тебе. Шутка удачная.
И выложила прямо там, стоя в одном сапоге, придерживая второй ногой дверь. Подписала: «Наш папа умеет удивить! С юбилеем, Мариночка!»
Игорь смотрел на меня через головы гостей. Смеяться он перестал.
Ночевала я в комнате у Вари, на детском диванчике, поджав ноги. Игорь два раза подходил к двери и оба раза уходил. Утром он ушёл на работу раньше обычного и даже не поставил чайник, хотя он всегда ставит чайник.
Своего телефона у меня не было — мой утоп в раковине две недели назад, Варя решила его помыть, — поэтому я жила с маминой старой кнопочной «Нокией». В восемь позвонила сестра.
— Ир, то есть Марин, — она всегда сбивается, — ты видела?
— Я не могу видеть. У меня телефон-кирпич.
— Там двести с чем-то комментариев. Уже.
— И что пишут?
Лена помолчала.
— Разное. Половина смеётся. Половина Игоря разбирает по косточкам. Тётя Валя написала: «Тамара, а ты сама-то долго думала, когда сына рожала?»
Я стояла на кухне со сковородкой в руках и почему-то думала о том, что надо доесть салаты, три миски, иначе пропадут.
К вечеру видео вытащили из «Одноклассников» и закинули в наш городской паблик. У нас городок небольшой, восемьдесят тысяч, и паблик там один — тот самый, где ищут потерявшихся котов и жалуются на маршрутки. К десяти часам было четыре тысячи просмотров. К утру — одиннадцать.
Игорь пришёл во вторник, бросил ключи в тарелку у зеркала так, что тарелка подпрыгнула.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я? Это ваше видео.
— Ты знала, что она выложит.
Я могла сказать «откуда мне знать». Могла сказать «я вообще не подумала». Но я стояла и очень отчётливо помнила себя в коридоре: как я говорила про четыреста человек, и как у меня внутри в тот момент было холодно и ровно.
— Знала, — сказала я.
Он даже растерялся. Он готовился к отпирательствам, у него была заготовлена вторая реплика, а я сломала ему всю схему.
— Марин, это был подарок. Шуточный подарок, понимаешь? Я потом хотел…
— Что потом?
— Ну… мы бы решили с телефоном. Не в тот же вечер.
— То есть телефона не было.
— Не было, — сказал он раздражённо. — Не было, да. Мать без связи сидела, у неё аппарат сдох, она мне звонит с домашнего, как в девяностые. Ей шестьдесят шесть лет, Марин.
— А мне сорок, Игорь. Я тоже как в девяностые.
— У тебя мамин телефон есть.
Вот это он зря сказал. Он и сам понял, что зря, но взять обратно уже не смог, потому что мой муж никогда в жизни не брал слова обратно.
На работе началось со среды. Я работаю в процедурном, через меня за смену проходит человек шестьдесят. И вот сидит бабушка, я ей жгут затягиваю, а она вдруг:
— Мариночка, а это не про вас там в интернете? Про коробочку?
— Про меня.
— Ой, — говорит, — держитесь. Мой первый тоже юморист был. Пятнадцать лет юморил.
К обеду ко мне подошла Света из регистратуры и молча положила на стол свой старый смартфон.
— Возьми. У меня лежит без дела.
— Не надо, Свет.
— Марин.
— Не надо, — повторила я громче, чем хотела.
Хуже жалости я в жизни ничего не переживала. Жалеют — значит уже знают про тебя всё и уже всё решили. Я ходила по коридору и чувствовала, как меня узнают затылком.
В пятницу в саду воспитательница Варина, Наталья Юрьевна, придержала меня за рукав и сказала тихо:
— Марина Сергеевна, вы не переживайте. У нас никто из родителей ничего такого не думает.
То есть родители обсуждали. Все двадцать четыре человека.
А потом выяснилось, что больше всех досталось не Игорю. Игорю в комментариях писали «ну мужик даёт», «жёстко, но смешно» и «а телефон-то в итоге где?». Мужики на работе, как он сам потом орал, ходили и спрашивали, не продаст ли он им коробку. Ему было противно и стыдно, но это был стыд, с которым можно жить.
А вот Тамару Петровну разобрали.
Её лицо было на видео. Её страница была подписана именем и фамилией. Её узнали. И понеслось: и «яжемать», и «вот такие свекрови сыновей и портят», и про то, что в её возрасте пора внуками заниматься, а не телефоны с рук снимать. Кто-то узнал двор, кто-то написал, что она раньше работала вахтёром в третьей школе и там её тоже все помнят. Валентина Ивановна, с которой она сорок лет сидела на одной лавочке, перестала здороваться. Не из принципа даже — просто не знала, что говорить.
В воскресенье Тамара Петровна удалила страницу. Четыреста человек, восемь лет фотографий, все Варины утренники.
Игорь узнал об этом раньше меня и приехал домой чёрный.
— Мать таблетки пьёт, — сказал он. — Она вчера в аптеку не пошла, боится выйти. Ты этого хотела?
Я хотела сказать: а она чего хотела, когда камеру мне в лицо совала. Но что-то во мне уже не поворачивалось. Я представила, как она сидит в своей двушке с ковром на стене и в третий раз перечитывает комментарии про то, какая она старая дура.
— Нет, — сказала я. — Этого я не хотела.
— Ну спасибо хоть на этом.
В понедельник я взяла конверты.
Их лежало в шкафу тринадцать штук, шестьдесят восемь тысяч. За столом Игорь при всех сказал: «Эти деньги — на окна, зимой в спальне дубеет». И все покивали, и я покивала.
Я поехала в наш торговый центр и купила себе телефон. Не айфон. Обычный, серый, за двадцать две тысячи, с нормальной камерой, чтобы снимать Варю. Пока девочка вбивала мои данные, я сидела и ждала, что мне станет легче. Легче не стало. Стало просто спокойнее, как когда наконец пришиваешь оторванную пуговицу.
Оставшиеся сорок шесть я положила обратно в шкаф.
Игорь заметил вечером — я фотографировала Варю с кашей на лбу.
— Это откуда?
— Из конвертов.
Он поставил кружку.
— Мы договорились — на окна.
— Мы не договаривались. Ты объявил.
— Марин, ты серьёзно? Ты взяла общие деньги…
— Двадцать две тысячи. Из шестидесяти восьми. Мне их дарили, вообще-то. У меня был юбилей, если ты помнишь.
— Да я в курсе, что у тебя был юбилей! — заорал он. — Мне про этот юбилей теперь весь город напоминает!
Варя в комнате перестала стучать кубиками.
Я сказала уже тише:
— Игорь. Айфон твоей маме сколько стоил?
Он отвернулся к окну.
— Восемьдесят девять.
— Из каких денег?
— Из своих. Я его в рассрочку взял. Восемь семьсот в месяц, двадцать четыре месяца. Из своих плачу, тебя это не касается.
— А ещё что из своих?
Он молчал долго. У нас никогда не было общего котла: я плачу за коммуналку, садик, продукты и Варю, он — за «большое». Что такое «большое», решал он. Я много лет считала это удобным.
— Я матери помогаю, — сказал он наконец. — Пятнадцать в месяц.
— Давно?
— Года два.
Я стояла и в уме считала. Триста шестьдесят тысяч. За эти два года я в феврале не купила Варе зимние ботинки сразу, ждала зарплаты, ходили в прошлогодних, поджав пальцы. За эти два года я один раз попросила у него денег на стоматолога и услышала «до пятого дотерпишь?».
— Она меня одна поднимала, — сказал Игорь. — Отец ушёл, когда мне девять было. Ей семнадцать тысяч пенсии. Что мне, бросить её?
— Не бросить. Сказать мне.
— Ты бы начала считать.
— Я и так считаю! — я всё-таки сорвалась. — Я всё время считаю, Игорь! Я только этим и занимаюсь!
Он собрал сумку в тот же вечер. Уехал к матери — я даже усмехнулась, когда за ним закрылась дверь: больше ему всё равно было некуда.
Две недели он жил у Тамары Петровны, спал на том же диване, на котором спал в школе. Приезжал по субботам за Варей, гулял с ней два часа и привозил обратно с шоколадкой и мокрыми варежками.
Варя спросила один раз:
— А папа теперь у бабушки живёт?
— Пока да.
— А почему?
— Потому что мы с папой поссорились.
— Из-за коробки?
Вот тут у меня и дрогнуло. Она это слово откуда-то взяла. Из бабушкиного телефона, из разговоров, из воздуха.
Лена мне сказала прямо:
— Марин, ты его проучила, конечно. Только знаешь, ты и меня в это втянула, и маму. Мама теперь на рынке от Люси прячется.
— Я не заставляла Тамару Петровну ничего выкладывать.
— Ты знала, — сказала Лена. — Ты мне сама сказала, что знала.
Оксана, наоборот, звонила и говорила: правильно, так и надо, я бы вообще ушла. Мне от её поддержки было почему-то ещё хуже. Потому что уходить я не собиралась, и от этого чувствовала себя не героиней, а женщиной, которая устроила пожар и осталась в нём жить.
Тамара Петровна пришла в четверг, без звонка. Я открыла дверь и не узнала её: она была без помады, в платке, и лицо у неё как будто уменьшилось.
— Пустишь?
Разулась в коридоре, аккуратно поставила сапоги носками к стене. Прошла на кухню, села на краешек табуретки. Достала из сумки айфон и положила его на клеёнку.
— Забирай.
— Мне не надо.
— Забирай, я сказала. Я в нём кнопок найти не могу. У меня палец сухой, он его не чувствует.
Мы обе смотрели на этот телефон, как на что-то живое и неприятное.
— Это я придумала, — сказала она. — Коробку. Не он.
Я села напротив.
— Он сначала не хотел, — продолжала она, глядя в стол. — Говорил: она обидится. А я говорю: да брось, Марина у нас с юмором, вон как хохочет всегда. И камеру я взяла. Мне казалось, все посмеются, и я вроде как… при деле буду. Меня же там никто особо не знал, у тебя гости-то всё твои.
— Тамара Петровна.
— Что.
— Вы правда думали, что я буду смеяться?
Она подняла на меня глаза, и в них не было ни раскаяния, ни вины. Была злость и какая-то очень старая усталость.
— Я тридцать лет от его отца такие подарки получала, — сказала она. — На тридцатилетие он мне мешок картошки подарил, при всех. Я смеялась. И ничего, живая. И сына вырастила, и квартиру эту выбила. Я думала, ты покрепче.
Я не нашлась что ответить. Мы сидели молча, тикали часы над плитой.
— Ты меня подставила, — сказала она. — Специально. Ты меня попросила выложить, потому что знала, что мне за это прилетит.
— Про вас я не думала, — честно сказала я. — Я думала про него.
— Ну вот и получилось, — она кивнула. — Он ходит, ему в курилке анекдоты рассказывают, а меня Валька перестала на лавочке замечать. Сорок лет, Марина. Сорок лет мы с ней сидели.
Она встала, поправила платок.
— Я не прощения пришла просить. Я тебе телефон принесла. Пусть будет у тебя, всё равно за него он платит.
— Я им пользоваться не буду.
— Твоё дело.
В дверях она обернулась.
— Он к тебе просится. Ты его пусти. Он у меня на диване ноги в стенку упирает, я третью ночь не сплю.
Игорь вернулся в субботу. Стоял на пороге со своей сумкой, как командированный.
— Ну что, — сказал он. — Мириться будем?
— Не знаю.
Он прошёл на кухню, увидел айфон на подоконнике, дёрнул щекой, но ничего не сказал. Сел. Поковырял пальцем клеёнку.
— Ладно. Прости, если обидел.
— Скажи, за что.
— В смысле?
— Скажи вслух, за что ты извиняешься.
Он посмотрел на меня, как на человека, который нарочно усложняет.
— Марин, ну хватит. Ну неудачно пошутил. Ну бывает.
— Ты не пошутил. Ты мне при двадцати человеках дал пустую коробку, а твоя мать снимала моё лицо. И я потом весь вечер улыбалась и раскладывала гостям торт. Вот за это скажи.
Он молчал. Он честно пытался — я видела, как он подбирает слова, и ни одно ему не годилось, потому что в том доме, где он вырос, таких слов не выдавали.
— Я не умею, — сказал он наконец. — Ты хочешь, чтоб я как в кино. Я не умею как в кино.
— Я хочу, чтобы ты понял, что это было.
— Я понял, что мне теперь до пенсии будут коробки припоминать. Этого мало?
— Мало.
Он остался. Не потому, что мы что-то решили, а потому что была суббота, надо было забирать Варю с занятий, и в холодильнике стояла кастрюля супа. Так люди и остаются.
Через неделю я выставила айфон на «Авито». Продала за шестьдесят две — почти сразу, парню из соседнего города, он приехал на «Гранте» и минут двадцать проверял камеру во дворе на снегу. Я стояла рядом и мёрзла.
Деньги положила к тем сорока шести и в понедельник вызвала замерщика. Окна поставили в конце ноября, за два дня, четыре штуки, обычные, белые.
Рассрочку Игорь платит до сих пор, восемь семьсот каждое пятнадцатое число. Телефона нет, а рассрочка есть. Он ни разу об этом не заговорил, и я тоже не заговариваю.
В день, когда ставили окна, мы с ним вдвоём таскали старые рамы вниз, к мусорке. Варя носилась по пустой спальне и орала, что у нас тут теперь спортзал. Игорь поставил раму на снег, отдышался, посмотрел на неё, потом на меня и начал:
— Слушай, а давай ей на Новый год подарим коро…
И осёкся. Стоял, держась за подоконник, красный, и смотрел куда-то в сторону гаражей.
— Пойду за отвёрткой, — сказал он и пошёл в подъезд.
