Дождь бил по лицу так яростно, будто пытался остановить её, развернуть обратно к подъезду, к знакомой двери, за которой остались крики, разбитая чашка и его тяжелое дыхание.
Марина крепче прижала к себе пакет с документами. В другой руке она держала ладонь шестилетней Лизы. Сын, десятилетний Артём, шёл рядом, сжимая ремешок школьного рюкзака. На нём была куртка не по погоде — тонкая, весенняя, хотя осень уже почти перешла в зиму. У Марины не было времени собираться.
Она просто открыла шкаф, схватила первое, что попалось, вытащила из комода свидетельства о рождении, паспорта, немного наличных из старой косметички и сказала: — Одевайтесь. Мы уходим. Лиза тогда спросила: — Мам, а папа с нами? Марина посмотрела на мужа. Он стоял посреди кухни, красный от злости, с перекошенным лицом.
Только что он орал на неё при детях за то, что суп «опять не такой», за то, что она «никому не нужна», за то, что сын «растёт нюней», а дочь «такая же бестолковая, как мать». Артём сидел за столом, низко опустив голову. Лиза плакала без звука, как взрослые плачут, когда уже поняли: если всхлипнуть громче — станет хуже. И в этот момент в Марине что-то не сломалось. Наоборот — встало на место.
Она впервые за много лет посмотрела на него не глазами женщины, которая надеется, что всё изменится, а глазами матери, которая наконец увидела, как её дети учатся бояться.
— Нет, — ответила она дочери.
— Папа остаётся. Он сначала рассмеялся. Грубо, коротко.
— Да кому ты нужна с двумя детьми? Через час приползёшь. Она ничего не сказала. Потому что знала: если ответит, снова начнётся круг. А она выходила не из квартиры — из круга. На улице было темно. Фонари размазывались в лужах золотыми пятнами. Автобусная остановка казалась далёкой, хотя до неё было всего два квартала. Лиза дрожала.
— Мам, я замёрзла. Марина сняла свой шарф, обмотала ей шею, потом присела перед дочкой прямо под дождём.
— Потерпи, котёнок. Сейчас доедем до тёти Нади. Тётей Надей Лиза называла соседку с прежней работы Марины. На самом деле Надежда Павловна была не родственницей, а бывшей бухгалтершей, женщиной с прямой спиной, серебряной косой и привычкой говорить правду так, будто режет хлеб — ровно и без злобы. Когда-то она сказала Марине: «Если совсем прижмёт — звони. Ночью, днём, без разницы». Марина тогда улыбнулась и ответила: «Да нет, у нас просто период сложный». И сама не поверила своим словам. Теперь она стояла под козырьком остановки и искала её номер дрожащими пальцами. Надежда Павловна ответила после второго гудка.
— Марина? Услышав её голос, Марина вдруг не смогла говорить. Всё, что она держала внутри на протяжении лет, поднялось к горлу. Она только выдохнула: — Я ушла. С детьми. На том конце провода не было ни ахов, ни вопросов.
— Адрес помнишь?
— Помню.
— Езжайте. Я поставлю чайник. Через сорок минут они стояли у её двери. Надежда Павловна открыла в халате и шерстяных носках. Позади неё пахло гречкой, мятным чаем и чем-то домашним — тем, чего Марина давно не чувствовала: спокойствием.
— Быстро в ванную. Детей переодеть. У меня пледов хватит на полроты, — сказала она. Артём всё это время молчал. Только когда Марина помогала ему снять мокрые ботинки, он вдруг спросил тихо: — Мам, мы правда не вернёмся? Она замерла. Хотелось сказать уверенно, сразу, как говорят сильные женщины в кино. Но она была не в кино. Она была у чужой двери с мокрыми волосами, двумя детьми и тремя тысячами семьсот рублями в кошельке. Марина посмотрела сыну в глаза.
— Я очень постараюсь, чтобы не вернуться. Он кивнул. И впервые за вечер его плечи чуть опустились, будто он наконец позволил себе устать. Ночью дети заснули на раскладном диване. Лиза обнимала плюшевого зайца, которого успела схватить из дома. Артём спал лицом к стене, но одной рукой держался за край маминой кофты. Марина сидела на кухне у Надежды Павловны. Чай давно остыл. За окном всё ещё шёл дождь.
— Завтра утром поедем в центр помощи женщинам, — сказала Надежда Павловна.
— Потом в школу. Потом решим с жильём. У тебя работа есть?
— Полставки в аптеке. И подработки иногда.
— Значит, будет ставка. Или другая работа. Главное — не начинай жалеть его сегодня ночью. Марина подняла глаза.
— Я не его жалею. Я детей жалею. Что раньше не ушла. Надежда Павловна долго смотрела на неё, потом положила ладонь поверх её руки.
— Раньше ты выживала как могла. Сегодня ты спасла их. Не путай одно с другим. Эти слова Марина потом вспоминала много раз. Следующие недели были похожи на жизнь в подъёме по скользкой горе.
Каждый день надо было решать то, что раньше казалось непосильным: оформить заявление, поговорить с классной руководительницей, найти временное жильё, объяснить детям, почему папа звонит и то просит прощения, то угрожает, то обещает забрать их, то говорит, что они сами виноваты. Марина научилась не отвечать сразу. Научилась сохранять сообщения. Научилась говорить коротко: «Все вопросы — письменно».
Научилась не оправдываться. В центре помощи ей дали юриста и психолога для детей. Юрист, молодая женщина с усталыми глазами и спокойным голосом, сказала: — Вы не первая. И не последняя. Но у вас хороший шанс всё оформить правильно. Главное — не оставайтесь с этим одна. Психолог пригласила Артёма на занятия. После первой встречи он вышел хмурый, сунул руки в карманы и сказал: — Нормально.
Для Артёма это означало почти восторг. Лиза первое время боялась громких звуков. Если у соседей хлопала дверь, она бежала к Марине и замирала, прижавшись к её коленям. Марина гладила её по волосам и повторяла: — Мы здесь. Мы в безопасности. Она повторяла это дочери, но часто — и самой себе. Через месяц они сняли маленькую однокомнатную квартиру на окраине.
Дом был старый, с облупившимися перилами и вечной лампочкой, мигающей на лестнице, но окна выходили во двор, где росла огромная рябина. Квартира была почти пустой: диван, стол, два стула и шкаф, который скрипел так, будто возмущался новым жильцам. В первый вечер Марина купила в магазине пельмени, яблоки и самую дешёвую гирлянду. Артём спросил: — Зачем гирлянда? До Нового года ещё далеко.
— Для красоты, — ответила она.
— У нас теперь можно. Они повесили гирлянду на окно. Лиза хлопала в ладоши, когда огоньки замигали. Артём делал вид, что ему всё равно, но потом сам поправил провод так, чтобы один синий огонёк не прятался за занавеской. Спали они втроём на диване. Было тесно, неудобно, у Марины затекла рука. Но среди ночи она проснулась от тишины и вдруг поняла: никто не кричит. Никто не ходит по кухне тяжёлыми шагами.
Никто не хлопает дверцами шкафов, показывая, что в доме началась буря. Просто сопит Лиза. Просто Артём во сне шепчет что-то неразборчивое. Просто за окном шумит ветер. И Марина впервые за много лет заплакала не от боли, а от облегчения. Конечно, бывало трудно. Иногда настолько, что хотелось сесть на пол и не вставать.
Зарплаты не хватало, алименты приходилось выбивать через приставов, Лиза заболела бронхитом, у Артёма начались проблемы с математикой. В магазине Марина считала каждую покупку на калькуляторе и однажды убрала с ленты сыр, потому что не хватало денег. Кассирша посмотрела на неё устало, без осуждения, а Марина всё равно почувствовала, как горят щёки. Вечером Артём положил перед ней тетрадный листок.
— Я могу после школы соседке с собакой гулять. Она платит.
— Нет, — сразу сказала Марина.
— Почему?
— Потому что ты ребёнок.
— Но я же могу помочь. Она хотела ответить строго, но увидела в его глазах не детскую просьбу заработать, а взрослую тревогу: он снова пытался стать опорой там, где должен был быть просто сыном. Марина села рядом.
— Ты мне помогаешь, когда учишься, когда смеёшься, когда играешь с Лизой. Деньги — моя забота. Хорошо? Он молчал.
— Я справлюсь, Тёма.
— А если нет? Она взяла его ладонь.
— Тогда попрошу помощи у взрослых. Но не переложу это на тебя.
Он отвернулся, быстро вытер нос рукавом и буркнул:
— Ладно.
Через два месяца Олег позвонил в первый раз спокойно.
Не в час ночи, не с угрозами, не с «ты пожалеешь». Просто в субботу утром, в половине одиннадцатого, когда Марина стояла в очереди на почте с квитанциями.
— Привет. Не бросай трубку, — сказал он. — Я хочу видеть детей.
Она отошла к окну, чтобы не мешать очереди.
— Ты полтора месяца писал мне, что я разрушила семью.
— Писал. — Пауза. — Марин, я не буду сейчас про это. Я хочу видеть детей. Не дома. Где скажешь.
Она смотрела на серую наледь на подоконнике и понимала, что отказать не может. Юрист ещё в декабре сказала: препятствовать общению нельзя, и вообще, если он ведёт себя нормально, лучше договориться самим, чем через суд. Марина тогда кивнула, а внутри всё сопротивлялось: ей не хотелось, чтобы он «вёл себя нормально». Ей было удобнее, когда он орал.
— В «Гарден», в торговом центре, — сказала она. — В час. Два часа. Я буду сидеть в стороне.
— Договорились.
Он пришёл раньше неё. Побритый, в новой куртке, с двумя коробками — большая и маленькая. Лиза спряталась Марине за спину и не выходила минут десять. Артём подошёл сам, остановился в шаге и сказал:
— Привет.
— Привет, боец.
И Артём улыбнулся. Не той вежливой улыбкой, которой он улыбался психологу, а настоящей, с обеими щеками.
Марина села через два столика, взяла себе чай за девяносто рублей, чтобы не выгнали, и два часа смотрела, как её муж — бывший, ещё не разведённый, но уже бывший — собирает с сыном конструктор прямо на липком столе фудкорта. Как он поднимает Лизу, чтобы она достала до автомата с шариками. Как он вытирает ей рот салфеткой. Он ни разу не повысил голос. Он смеялся, и дети смеялись, и Марина сидела с остывшим чаем и не понимала, что она чувствует. Что-то похожее одновременно на облегчение и на удар в живот.
Когда время вышло, он подошёл к её столику, положил на край сложенную бумажку.
— Тут двенадцать. Лизке ингалятор нужен, ты писала.
— Приставы уже оформили. Приказ есть.
— Приказ на четыре двести. Ты хочешь принципиально или хочешь ингалятор?
Марина взяла деньги. Это было унизительно и разумно одновременно, и она ещё неделю не могла решить, чего было больше.
В марте Надежда Павловна уехала в Тверь. У её дочери родился второй, и старшего было не с кем оставлять, а потом дочь ещё и упала на льду, сломала руку.
— Я не бросаю тебя, — сказала Надежда Павловна в коридоре, застёгивая сумку. — Я просто не разорвусь. Ты уж прости старуху.
— Вы мне ничего не должны.
— Должна, не должна… — Она поправила косу. — Ты, главное, не думай, что теперь всё сама. Проси. Ты просить не умеешь, я заметила.
С её отъездом расписание Марины треснуло. Раньше в две смены в неделю Лизу забирала из садика Надежда Павловна, и это держало всю конструкцию. Теперь держать было нечем.
А в апреле заведующая аптекой предложила полную ставку. Смены до десяти вечера, два через два, плюс аттестация, плюс на четырнадцать тысяч больше.
Марина считала на кухне три вечера подряд. Однушка — восемнадцать, свет-вода, садик, продукты, Артёму весной надо ботинки, летом лагерь, у Лизы после бронхита ингаляции. Четыре двести с приставов приходили как погода: то есть, то нет.
Она согласилась.
И через неделю поняла, что нарушила ровно то, что обещала сыну зимой.
Артём забирал Лизу из садика в шесть. Вёл её за руку три остановки, потому что на маршрутку было жалко денег, а пешком — двадцать минут. Разогревал ужин. Проверял, чтобы она умылась. Соседка Тамара Ивановна заглядывала около восьми, приносила то оладьи, то просто садилась на табуретку в коридоре и слушала, как Лиза читает по слогам. Марина возвращалась в начале одиннадцатого, и оба уже спали, а на столе лежала записка круглым почерком: «мы поели суп и котлеты. Лиза не хотела мыть голову».
Она стояла над этой запиской и чувствовала себя так, будто украла у сына год.
— Тём, — сказала она в свой выходной. — Я поговорю с заведующей. Попрошу другой график.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что тогда денег опять не будет, — сказал он, не отрываясь от учебника. — Я нормально. Лизка меня слушается.
Он говорил спокойно, по-деловому, как маленький старик, и от этого спокойствия Марине стало хуже, чем от слёз.
Встречи с Олегом к тому времени стали регулярными. Каждую субботу, потом каждую субботу и воскресенье. Он ни разу не опоздал. Он записал Артёма в бассейн и возил его туда сам. Он купил сыну телефон — обычный, не дорогой, но свой, — и Марина промолчала, хотя ей хотелось швырнуть коробку в стену.
В мае он позвонил и сказал:
— Марин, хватит уже фудкорта. Я хочу к себе. Дома всё нормально, вещи их там как были.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я знаю, как у тебя дома бывает.
— Как? — В голосе появилась знакомая жёсткая нотка, и Марина внутренне подобралась. Но он выдохнул. — Ладно. Как хочешь. Только ты сама подумай, что получается. Ты их четыре месяца по чужим людям таскаешь. Бабка соседская, Тамара эта. Тёмка Лизу из сада водит, я знаю, он мне рассказал. Ты вечерами где?
— На работе.
— Вот и я про то, — сказал он. — Ты ушла, чтобы им было лучше. Стало лучше?
Она положила трубку и минут двадцать сидела на кухне, глядя в стену. Хуже всего было то, что в одном он не соврал.
Артём начал спрашивать сам. Сначала осторожно: «А почему нельзя к папе домой?» Потом настойчивее. Потом — с обидой, которая копилась и вылезала боком: он стал огрызаться из-за посуды, из-за уроков, из-за того, что Лиза берёт его наушники.
В конце мая Марина сдалась. Она разрешила — на три часа, в воскресенье, с условием, что Артём напишет ей в четыре.
Лиза ехать отказалась.
— Не хочу, — сказала она и села на пол в прихожей. — Там громко.
— Котёнок, папа не будет кричать.
— Там всё равно громко.
Марина не стала уговаривать. Олег, узнав, помолчал в трубке и сказал:
— Ты её настроила.
— Ей шесть лет, Олег. Она помнит.
— Что она помнит? Ей шесть!
— Вот именно, — сказала Марина. — Ей шесть, и она помнит.
Он отключился первым.
Артём вернулся в тот вечер в половине восьмого, счастливый, с пакетом, в котором лежала его старая машинка на пульте, найденная в кладовке, и полбатона колбасы «мама, папа передал». Он говорил без остановки: про то, что папа переклеил обои в их с Лизой комнате, что купил стол под компьютер, что у него теперь другая работа, начальником участка, и что летом, на июль, они, может быть, поедут к деду в деревню, на Оку, где Артём был в пять лет и помнил только собаку и колодец.
Марина слушала и мыла посуду, чтобы не смотреть на него.
Так прошло всё начало лета. Олег держался. Он даже прислал денег отдельно на лагерь для Лизы, хотя Лиза с ним по-прежнему почти не разговаривала — брала подарки, говорила «спасибо» и уходила к Марине за спину.
А в середине июня Артём сказал ту фразу.
Они поругались из-за ерунды: он не забрал Лизу вовремя, она стояла с воспитательницей лишних двадцать минут, потому что он засиделся во дворе с Кириллом. Марина, приехав со смены, наговорила лишнего — устало, зло, без крика, но с той интонацией, которую сама у себя ненавидела.
И Артём вдруг выпрямился и сказал:
— А чего ты от меня хочешь? Ты сама всё сломала. Он нормальный теперь. Все живут, и мы бы жили.
Марина стояла с сумкой в руках. В коридоре пахло чужой лестницей и подгоревшей гречкой.
— Он нормальный четыре часа в неделю, — сказала она. — Попробуй с ним семь дней подряд.
В дверном проёме стояла Лиза с зайцем. Она молча развернулась и ушла в комнату, и Марина услышала, как скрипнул шкаф — дочь всегда пряталась между шкафом и стеной, когда становилось громко.
Артём хлопнул дверью в ванную.
Марина села на табуретку в прихожей, не сняв куртку, и просидела так минут пятнадцать. Потом встала, разогрела ужин, накрыла на троих. Никто не вышел. Она поела одна, вымыла свою тарелку и легла.
Утром она сказала сыну:
— Я вчера зря так сказала. Про четыре часа.
— Почему зря? Ты же так думаешь.
— Думаю. Но говорить это тебе было нечестно. Ты не виноват, что тебе с ним хорошо.
Артём посмотрел на неё исподлобья, будто ждал продолжения — какой-нибудь взрослой ловушки. Продолжения не было. Он взял бутерброд и ушёл.
Поездка к деду на Оку была назначена на пятое июля.
Артём начал собираться двадцать восьмого июня. Он вытащил старый рюкзак, положил туда две футболки, шорты, зарядку, зачем-то фонарик и удочку, которую ему подарил сосед Тамары Ивановны. Каждый вечер он что-то перекладывал. Лиза ходила вокруг и спрашивала, будет ли там собака.
Второго июля Олег позвонил Артёму сам. Марина была на кухне, слышала только сына:
— Ага… а когда?.. А сколько там?.. Понял. Нет, нормально. Понял.
Он вышел из комнаты с телефоном в руке и сказал ровным голосом:
— Папа уезжает работать. Вахтой. В Ямало-Ненецкий.
— Надолго?
— Два месяца. Потом две недели дома, потом опять. Там зарплата в три раза больше. — Он повторил это как выученное. — Он говорит, это ради нас.
— Он приедет попрощаться?
— Он говорит, поезд пятого утром. Он заедет четвёртого вечером.
Марина кивнула. Она ничего не сказала — ни хорошего, ни плохого. Ей потребовалось на это всё, что у неё было.
Четвёртого Артём с трёх часов сидел на подоконнике в комнате. Из окна была видна рябина и кусок двора с двумя лавочками. Он не читал, не играл — просто сидел, свесив ногу, и время от времени проверял телефон.
В семь Марина спросила:
— Ужинать будешь?
— Потом.
В девять он написал отцу. Ответ пришёл в половине десятого: «Прости сына не успеваю сборы. Позвоню с вахты. Ты мужик.»
Артём прочитал, положил телефон экраном вниз и остался сидеть на подоконнике.
Марина вошла и села рядом на пол, спиной к батарее. Ей хотелось сказать сразу пять разных вещей, и каждая из них была бы про то, что она предупреждала. Она молчала минуты три, а потом сказала:
— Я не знаю, приедет он в сентябре или нет. Врать тебе не буду.
— Я и не спрашивал.
— Знаю.
Он слез с подоконника, стянул с кровати рюкзак и начал вытаскивать вещи. Футболки, шорты, фонарик. Удочку он не тронул — оставил стоять в углу.
— Мам.
— Что?
— А если бы мы не ушли, он бы всё равно уехал?
Марина подумала.
— Наверное. Он давно про вахту говорил.
— Значит, дело не в тебе, — сказал Артём, будто закрывал какой-то счёт у себя внутри, и вышел на кухню ставить чайник.
Это было хуже, чем если бы он плакал. Марина ещё долго сидела на полу у батареи.
Олег позвонил в конце июля. Голос был бодрый, немного гулкий, будто из ангара. Он рассказал про минус ноль ночью в июле, про комаров размером с воробья, про то, что кормят хорошо. Спросил про Лизу. Перевёл двадцать тысяч и попросил купить Артёму нормальный велосипед.
Марина велосипед не купила.
Она отнесла эти деньги в спортшколу на Заводской, куда Артём просился ещё в четвёртом классе, а тогда не было ни времени, ни денег, ни разрешения отца — Олег считал, что футбол это «беготня для дураков». Оплатила экипировку, форму, бутсы и взносы за полгода вперёд, потому что знала: если деньги останутся на карте, они разойдутся на квартплату и картошку, и это будет правильно, и никакого футбола не будет никогда.
Артём, услышав, разозлился.
— Это папины деньги. Он на велик дал.
— Да.
— И ты их взяла и потратила на своё?
— На твоё.
— Я не просил!
— Просил. Два года назад.
Он сел на диван, отвернулся к стене, как в первую ночь у Надежды Павловны.
— Он спросит, где велик.
— Я скажу правду. Что я решила иначе.
— Он на тебя наорёт.
— Пусть, — сказала Марина. — Он теперь орёт по телефону и за тысячу километров. Мне это по силам.
Артём фыркнул — то ли возмущённо, то ли всё-таки смешно ему стало. Он молчал минут десять, потом спросил, не поворачиваясь:
— А бутсы какие?
В августе вернулась Надежда Павловна. Похудевшая, с обгоревшим на тверском огороде носом, она пришла с банкой смородинового варенья и оглядела квартиру с порога.
— Обои клеить будем, — объявила она вместо приветствия.
— Надежда Пална, это съёмное.
— И что? Ты в нём живёшь или проездом?
Они поклеили обои в комнате за два выходных — светлые, в мелкую полоску. Лиза измазалась клеем по локоть и была совершенно счастлива. Артём двигал шкаф, сопя и краснея, и не разрешал никому помогать.
Вечером, когда дети уснули, Надежда Павловна села на кухне и сказала:
— Ты знаешь, что я тебе скажу?
— Что я плохо выгляжу.
— Ты выглядишь как женщина, которая работает на две смены. — Она отпила из кружки. — Я тебе про другое. Я думала, ты к весне сломаешься и вернёшься. Многие возвращаются. И я решила: если вернёшься — не буду тебя судить, просто перестану приходить, чтобы не смотреть.
Марина подняла голову.
— А сейчас?
— А сейчас я обои клею.
В конце августа заведующая предложила Марине перейти на утренние смены — уходила старшая фармацевт, освобождался график с семи до трёх. Денег на четыре тысячи меньше. Марина считала два вечера и согласилась.
Первого сентября она была дома в четыре. Лиза пошла в первый класс — с бантами, которые Марина завязывала сорок минут по видео в интернете, и всё равно один получился больше другого. Артём шёл рядом и нёс её ранец, потому что «он тяжёлый, а она маленькая».
Олег приехал с вахты в середине сентября. Позвонил, приехал, привёз огромный пакет всякого — куртки, конфеты, какие-то северные сувениры из кости. Сидел на кухне, пил чай, и Марина впервые за год видела его вблизи так долго.
— Я на развод согласен, — сказал он. — Чего тянуть. Только не через суд с грязью, ладно? Просто разведёмся.
— У нас дети, через суд всё равно.
— Ну через суд, но по-тихому.
— Хорошо.
Он покрутил кружку.
— Марин. Я в феврале что-то такое понял… — Он поморщился, ему было трудно. — Я думал, ты обратно приползёшь. А ты не приползла. И я такой сижу, а квартира пустая. И я вроде и не орал никогда особо, а сижу один.
— Ты орал, — сказала Марина.
— Ну орал, — согласился он неожиданно легко. — Так все орут.
Вот и весь разговор. Она поняла, что дальше не будет ничего — ни раскаяния, ни перемены, ни второй жизни. Будет человек, который вахтами зарабатывает деньги, честно переводит часть, привозит куртки, любит сына, не знает, о чём говорить с дочерью, и искренне считает, что «все орут». И самое странное — злости на него у неё почти не осталось. Осталась усталая ясность, от которой почему-то хотелось спать.
Перед уходом он заглянул в комнату к Лизе. Она делала прописи.
— Красиво пишешь, — сказал он.
— Спасибо, — сказала Лиза, не поднимая головы.
Он постоял, потоптался и вышел.
Про футбол Марина сказала ему сама, у двери, без предисловий: деньги на велосипед ушли на секцию, велосипеда не будет. Она приготовилась к скандалу и заранее решила, что не станет отвечать при детях.
Олег натянул ботинок и посмотрел на неё снизу вверх.
— Он хоть играет-то нормально?
— Тренер говорит, левая нога слабая.
— У меня тоже была слабая, — сказал он и застегнул куртку.
Первую свою настоящую игру Артём провалил. Их обыграли четыре-один, он вышел на второй тайм и один раз пробил мимо пустых ворот с четырёх метров. После матча он шёл через двор спорткомплекса чёрный от злости, и Марина шла рядом, дура дурой, с двумя пакетами и Лизой на буксире, и молчала, потому что понимала: любое её слово сейчас будет неправильным.
У остановки он вдруг сказал:
— Тренер сказал, в четверг в семь дополнительная. Кто хочет.
— Хочешь?
— Хочу.
— В четверг я до трёх. Успею и Лизу забрать, и тебя отвести.
Он кивнул. Потом стянул с плеча сумку с формой, поставил на асфальт, посмотрел на неё и сказал:
— Мам, я в тот раз… ну, летом… Я зря сказал, что ты сломала.
— Я помню.
— Ты не сломала.
Подошёл автобус, обдал их тёплым выхлопом, зашипел дверьми. Лиза первая полезла внутрь, цепляясь за поручень обеими руками, и уже оттуда, из салона, крикнула на весь автобус, что заняла места у окна.
