Артём давно мечтал о сестрёнке. Поэтому, когда родилась Катя, он сразу её полюбил. У девочки был синдром Дауна, но сын посмотрел на неё и сказал:
— Она самая красивая.
Он пел Кате колыбельные, выбирал ей боди и постоянно хотел быть рядом. Однако через две недели после возвращения из роддома его поведение изменилось.
Однажды утром я нашла Артёма под детской кроваткой. Он лежал на подушке, укрывшись пледом.
— Почему ты спишь здесь?
— Хочу быть рядом с Катей.
Сначала я не придала этому значения. Но вскоре он стал забираться под кроватку каждую ночь.
Моя свекровь Тамара решила, что Артём ревнует сестру.
— Он боится, что теперь всё внимание будет доставаться малышке, — сказала она.
Но я заметила странность: стоило Тамаре предложить присмотреть за Катей, как Артём тут же появлялся в комнате. Если я выходила, он оставался возле кроватки и внимательно следил за бабушкой.
Однажды Тамара потянулась к Кате, чтобы взять её на руки. Артём резко встал между ними.
— Нет! Не бери её!
— Это бабушка, — сказала я. — Она просто хочет подержать сестру.
Но сын не отступал. Его лицо побледнело, а в глазах был настоящий страх.
Позже я спросила:
— Бабушка когда-нибудь делала Кате что-то плохое?
Артём покачал головой.
— Тогда почему ты не хочешь, чтобы она её брала?
— Я не могу об этом говорить.
Через несколько дней классная руководительница сообщила, что он засыпает на уроках и стал очень рассеянным.
А дома всё повторялось: каждую ночь Артём забирался под кроватку сестры.
Однажды я проснулась около двух часов ночи и услышала его голос в радионяне:
— Всё хорошо, Катюша. В этот раз я не буду спать.
Я замерла. Через несколько секунд сын прошептал:
— Я больше не позволю бабушке это сделать.
Я бросилась в детскую. Артём сидел под кроваткой, прижав колени к груди, а Катя тихо спала рядом.
— Что бабушка делает? — спросила я.
Сын поднял на меня заплаканные глаза.
— Я обещал никому не говорить.
— Кто заставил тебя так обещать?
Он долго молчал, а потом прошептал:
— Бабушка. Она велела..
Он не договорил. Начал водить пальцем по ворсу ковра, туда-сюда, как будто там что-то было написано.
Я села на пол рядом с кроваткой. Пол был холодный, из-под балконной двери тянуло.
— Артём. Ты ничего не нарушишь. Обещание взрослому, который просит молчать от мамы, — это не обещание.
Он смотрел на меня и молчал. Потом сказал очень тихо:
— Она приходит ночью. Когда ты спишь.
— И что делает?
— Даёт Кате лекарство.
Я сначала не поняла.
— Какое лекарство? Кате не назначали никаких лекарств.
— Из пузырька. Он тёмный, маленький. Она капает в ложечку и даёт.
Катя завозилась во сне, я подняла руку, чтобы её не разбудить, и стала говорить ещё тише.
— Ты видел сам?
— Я сначала не видел. Я спал. А потом один раз проснулся, потому что Катя кашляла.
Он замолчал и потянул на себя плед, тот самый, серый, который я в конце октября искала по всем шкафам и решила, что он уехал на дачу.
— Она её держала так, — Артём показал на себе, сжал двумя пальцами нос. — Катя выплёвывала, а бабушка держала и говорила: глотай, глотай. А Катя закашлялась и покраснела, а потом стала синяя вот тут. — Он показал на губы. — И её вырвало на простынку. Бабушка сказала, что это хорошо, что выходит.
Я слушала и почему-то думала про простынку. Что я стирала её утром и ничего не спросила, потому что дети срыгивают, они все срыгивают, у неё было плохое прикладывание, и вообще.
— Она сказала, что от этого Катя станет обычная, — сказал Артём. — Как все.
— А тебе что сказала?
Он сглотнул.
— Что если я расскажу тебе, Катю заберут. В специальный дом, где такие живут. Потому что ты не справляешься и врачи это видят. — Он говорил быстро, как выученное. — И что ты будешь плакать. И что это будет из-за меня.
Я сидела на полу и держала его за щиколотку, потому что больше держаться было не за что.
— Где пузырёк?
— На кухне. В шкафчике, где крупа. За гречкой.
Я встала, дошла до кухни и не стала включать верхний свет. Открыла шкаф. За пакетом гречки, у задней стенки, стоял пузырёк из тёмного стекла, миллилитров на пятьдесят, с пипеткой в крышке. Без этикетки, только полоска пластыря, а на ней шариковой ручкой: «3 к. утро, 5 к. ночь». Я открыла. Пахло спиртом и чем-то травяным, горьким.
Свекровь спала в зале на диване. Она оставалась у нас три-четыре ночи в неделю с самого роддома, чтобы я хоть немного высыпалась. Я стояла в темноте с пузырьком в руке и слышала, как она дышит.
Я не стала её будить. Я разбудила Серёжу.
Он сел на кровати, растёр лицо ладонями и минуты две вообще не мог понять, что я от него хочу в половине третьего ночи.
— Марин, ну какие капли. Какая бабка.
— Лидия Петровна, — сказала я. — Твоя мать про неё говорила ещё летом. Что она соседке ребёнка выходила.
— Она много про кого говорит.
Он взял пузырёк, понюхал, поморщился.
— Ну, травы. Пустырник какой-нибудь.
— Серёж. Он сказал, что она зажимала ей нос.
— Ему семь лет.
— И что?
— И то, что он месяц спит под кроватью. Ты сама к неврологу хотела его вести.
Я положила пузырёк на тумбочку между нами.
— Ты сейчас выбираешь, кому ты не веришь. Своему сыну или своей матери. Выбери вслух.
Он ничего не выбрал. Лёг обратно и сказал в потолок:
— Утром поговорим.
Утром была среда. Я собрала Артёма в школу, он ел овсянку и всё время оборачивался на дверь. Тамара встала в семь, как всегда, налила себе кипятка с лимоном, спросила, почему я такая серая, и сказала, что сегодня сходит с Катей погулять на часик, пока я посплю.
— Не надо, — сказала я. — Мы сами.
Она пожала плечами.
Я повела Артёма в школу пешком, хотя обычно его отводила она. Мы шли мимо стройки, мимо шиномонтажа, он держал меня за рукав и молчал.
— Артём. Сегодня бабушка ночевать не останется.
— А завтра?
— И завтра.
— А если она придёт, когда я в школе?
— Я никуда не выйду из дома.
Он подумал.
— Ты можешь заснуть, — сказал он серьёзно. — Ты очень часто засыпаешь днём.
В поликлинику нас взяли в тот же день, по записи на четверг я перезаписалась, наврала, что температура. Наша педиатр, Ольга Викторовна, женщина без всякой лишней ласковости, взвесила Катю, посмотрела карту.
— За месяц четыреста двадцать. Мало. Срыгивает?
— Срыгивает. Я думала, из-за груди.
— Даёте что-нибудь? Укропную воду, чаи, капли какие-нибудь?
Я достала пузырёк из сумки и поставила на стол.
Она открыла, понюхала, закрутила обратно и положила подальше от края.
— Состав знаете?
— Нет.
— И я не знаю. Может быть ромашка на спирту, может быть что угодно. — Она посмотрела на меня. — Кто давал?
— Бабушка. Ночью. Без меня.
Ольга Викторовна помолчала ровно столько, чтобы я поняла, что она всё поняла.
— Выливайте. Сегодня сдадим кровь, биохимию добавлю, мочу принесёте завтра. По-хорошему — прекратить и наблюдать. Спиртовые настойки грудным не дают вообще, я вам это на бумажке напишу, если надо кому-то показать.
— Надо, — сказала я.
Анализы потом пришли нормальные. Печень в порядке, всё в порядке, к марту Катя стала набирать как положено, и на плановом ЭхоКГ нам сказали, что маленькое окошко в перегородке, скорее всего, закроется само, и что таких детей ведут кардиологи и это не катастрофа. Но всё это было потом. А в ту среду я вернулась домой, и Тамара встретила меня в коридоре.
— Где вы были? Я обзвонилась.
— В поликлинике.
Она посмотрела на мою сумку. Я видела, что посмотрела.
Серёжа приехал вечером с работы, он мастер в сервисе, у него была вторая смена, и он приехал в десятом часу, уставший, с порога полез в холодильник. Я дождалась, пока Артём уйдёт к себе, и села за стол. Тамара сидела напротив и чистила мандарин.
— Мам, — сказал Серёжа. — Что ты Кате даёшь?
Она даже не подняла глаз.
— Ромашку.
— На спирту?
— Капля на ложечку. Лида сама её пятерых поставила на ноги, у неё внучка после менингита ходит.
— Ты давала ночью и прятала за гречкой, — сказала я.
Тогда она подняла глаза.
— Потому что ты бы не дала. Ты же у нас всё по интернету.
— Артём видел, как ты зажимала ей нос.
Первый раз за весь разговор она на секунду сбилась. Положила мандарин.
— Она выплёвывает, — сказала Тамара. — Их так и кормят, между прочим, когда не едят. Я в больнице шесть лет отработала, я видела, как кормят.
— Она задохнулась.
— Она откашлялась и уснула. — Тамара повернулась к сыну. — Серёжа, ты бы хоть раз ночью встал. Ты бы знал, как она спит и как кашляет.
— Мам.
— Что «мам»? Я что, чужая? Я её ночами качала, пока эта отсыпалась. Я тебя вырастила одна, и ты вырос нормальный, и никто мне не указывал, что капать, а что не капать.
Она говорила громко, и я показала глазами на дверь детской.
— Тише.
— Что тише! — сказала она уже тише, злым шёпотом, и вот тогда сказала то, из-за чего всё дальше и покатилось. — Я одна в этом доме думаю, что с ней будет. Вы не думаете. Вам сказали в роддоме — вы отказ не подписали, и всё, и живите теперь. Серёжа два дня думал, между прочим. Два дня! Я его не тянула за язык, он сам мне звонил и сам спрашивал.
Серёжа поставил кружку.
— Мам, хватит.
— Я и говорю — хватит. Пока маленькая, ещё можно по-человечески устроить, я узнавала, там документы...
— Ты узнавала, — сказала я.
— Я спросила у знакомой. Спросить нельзя?
В коридоре скрипнуло. Артём стоял в дверях в пижаме, босиком, и смотрел на неё.
Тамара сразу переменила лицо.
— Тёмочка, иди спать, деточка, мы просто разговариваем.
— Я слышал, — сказал он.
— Что ты слышал, ничего ты не слышал.
Я встала, взяла его за плечи и увела в комнату. Когда я вернулась, Серёжа стоял у окна, а Тамара складывала в пакет свою кофту и тапки.
— Мам, подожди.
— Чего ждать. Меня тут при ребёнке в морду ткнули.
Она ушла в одиннадцатом часу, я вызвала ей такси и дала денег, она деньги взяла.
Дальше было не как в кино. Никто не пришёл с повинной и никто никуда не заявил. Я два дня носила в сумке бумажку от Ольги Викторовны и думала, пойти ли с ней куда-нибудь, и в итоге не пошла. Не потому, что простила. Потому что представила, как Артёма будут спрашивать, что он видел, и как он будет отвечать, что обещал не говорить.
Вместо этого началась обычная жизнь, только с дырой на том месте, где была помощь. Тамара забирала Артёма из школы два года. Теперь я ездила за ним с коляской, зимой это отдельное удовольствие: пандус у школы обледенел, и я каждый раз просила кого-нибудь подержать коляску, пока он выходит. Серёжа взял подработку по субботам, потому что мы записали Артёма на продлёнку и на плавание, и потому что деньги, которые раньше не считались, вдруг стали считаться.
Родня включилась примерно через неделю. Позвонила Серёжина тётка из Тулы и сказала мне, что мать есть мать, что Тамара плачет, что я не даю ей видеть внуков и что она, тётка, тоже всем детям в деревне капала календулу и все живы. Я сказала, что рада за всех живых, и положила трубку. Потом Тамара писала Серёже, он читал и не отвечал, а один раз ответил, и я видела, как он потом полчаса стоял на балконе и курил, хотя бросил в прошлом году.
— Она говорит, что ей плохо с сердцем, — сказал он.
— Может быть, и плохо.
— Марин, ну она же не со зла. Она правда верит в эту Лиду.
— Она зажала ребёнку нос и велела моему сыну молчать. Мне всё равно, во что она верит.
Он сел на табуретку и долго молчал.
— Я в роддоме не думал отказываться, — сказал он наконец. — Я спросил у неё, что делают в таких случаях. Просто спросил.
— Я знаю, — сказала я. — Ты мне сам тогда сказал.
— Она это два месяца носила как разрешение.
Вот с этого момента он, по-моему, и перестал колебаться. Не после моих слов и не после анализов, а когда до него дошло, что его двухдневная растерянность в роддоме превратилась у матери в план.
А в конце февраля она пришла в школу.
Мне позвонила Наталья Сергеевна, классная, в двенадцать сорок:
— Марина, тут бабушка Артёма пришла, а он отказывается идти. Он под партой.
Я сказала: не отдавайте, я еду. Оделась, одела Катю, дошла за двенадцать минут, хотя обычно двадцать.
Тамара стояла в вестибюле у гардероба, в своём зелёном пуховике, с пакетом из «Магнита», и была абсолютно спокойна.
— Я ему пирожков принесла, — сказала она. — Что, уже нельзя?
— Нельзя.
— Он мой внук.
— Ты сказала семилетнему ребёнку, что его сестру заберут из-за него.
Она посмотрела мимо меня, на вахтёршу, которая очень старательно перекладывала журнал.
— Я сказала, чтобы он не болтал в школе. Знаешь, как дети говорят? «У моей сестры даун». И всё, и на тебя весь двор смотрит.
— Вот в чём дело, — сказала я.
— Да ни в чём не дело, — сказала она устало. — Просто вам двадцать девять и тридцать два, и вы ещё не понимаете, что вас ждёт.
Я забрала Артёма. Он вышел из класса, посмотрел на неё и сказал «здравствуйте», потому что его так учили, и взял меня за руку. Пакет с пирожками она всё-таки сунула ему, и он его нёс до дома, не открывая, а дома положил на стол и отошёл.
В тот же день я написала заявление на имя директора: забирать ребёнка имеют право мать и отец, список из двух фамилий. Наталья Сергеевна прочитала, ничего не спросила и подшила. А потом, уже в коридоре, сказала:
— Он на прошлой неделе на литературном чтении заснул прямо на книжке. Я его не будила. Сейчас вроде получше.
Психолога нам дали в школе, бесплатно, по четвергам. Женщина лет пятидесяти, кабинет с ковром и коробкой лего. Первый раз он просидел молча двадцать минут. Во второй раз они строили какую-то башню, и он ей сказал, а она потом пересказала мне, с его разрешения:
— Он думает, что договорился. Что если он не будет спать ночью, то сестру не заберут. Это у него сделка. Он не боится бабушку как страшного человека, он боится нарушить условия.
— И что делать?
— Условия должны отменить взрослые. Не словами один раз. Действиями, несколько недель. И, Марина, ему нужно вернуть право спать. Прямо буквально. Сейчас у него работа, а не сон.
Мы перенесли кроватку в нашу комнату в первую же субботу. Серёжа разбирал её отвёрткой, я держала бортик, Артём стоял в дверях и смотрел, как из его комнаты уезжает Катя, и вид у него был совершенно не радостный.
— А как ты услышишь? — спросил он.
— Она будет в метре от меня.
— А если ты крепко заснёшь.
— Тём, — сказал Серёжа, — я теперь сплю с её стороны. Я встаю. Сегодня я вставал два раза.
— Три, — сказала я.
— Три, — согласился он.
Первые дни Артём всё равно вставал. Часа в два открывалась наша дверь, он подходил, смотрел на кроватку, проверял, не сползло ли одеяло с лица, и уходил. Мы не ругались и не хвалили. Я просто каждый раз говорила одно и то же:
— Всё на месте. Иди спать.
Потом он стал приходить один раз. Потом через ночь.
Серёжа поставил у него в комнате старую раскладушку — не для Артёма, для себя. Спал там недели две, говорил, что спина отвалилась, и не жаловался ни разу при сыне. Я думаю, ему так было легче, чем разговаривать.
В марте Тамара приехала сама, без звонка, в воскресенье утром. Стояла на площадке с двумя пакетами: банка солёных огурцов, детский комбинезон на весну, шестьдесят восьмой размер, и упаковка влажных салфеток.
Я не пустила её дальше коридора. Серёжа вышел и встал рядом.
— Мам, есть условия, — сказал он.
— Какие ещё условия.
— Ты приходишь, когда мы оба дома. Одна с Катей не остаёшься. Никаких капель, ни травы, ни воды, ничего. И про интернат ты не говоришь ни с кем и никогда. Ни со мной, ни с тёткой, ни с Тёмкой.
Она слушала, держа пакеты, и не ставила их на пол.
— То есть я под конвоем.
— То есть так.
— Серёж. Ты понимаешь, что ты мне сейчас говоришь? Мне. При ней.
— Понимаю.
Она постояла. Потом поставила пакеты у обувной полки.
— Комбинезон отдай, я сама не поеду менять, если размер не тот.
И ушла. Не хлопая дверью, спокойно, вызвала лифт и уехала.
Она приходила ещё дважды за весну, оба раза в воскресенье и оба раза при нас. Сидела на кухне, пила чай, спрашивала у Артёма про оценки, Катю на руки не просила, и я не предлагала. Уходила через сорок минут. Я не знаю, изменилось ли у неё что-нибудь внутри. По-моему, нет. По-моему, она до сих пор считает, что мы напрасно раздули, и что если бы не я, никто бы никуда не полез. Она любит Артёма, это правда, и он ей до сих пор нужен, и она каждый раз привозит ему то мандарины, то носки. Просто теперь ей нельзя оставаться с ними одной, и она это знает, и мы это знаем, и на этом мы как-то живём.
В конце апреля Серёжа сложил раскладушку и унёс на балкон. Вечером мы укладывали Катю, она долго не засыпала, кряхтела, и Артём пришёл в пижаме, с зубной щёткой во рту, посмотреть, что за шум.
— Иди спать, — сказал Серёжа. — Я с ней.
Артём дошёл до двери, потом обернулся.
— Пап. Если она ночью заплачет, разбуди меня.
— Зачем? Я сам подойду.
— Ты подойди. А меня всё равно разбуди.
Серёжа посмотрел на меня и сказал:
— Хорошо.
Ночью Катя проснулась в начале пятого. Серёжа сходил, взял её, покачал у окна, и прежде чем положить обратно, дошёл с ней до детской и приоткрыл дверь.
— Тём. Проснулась. Всё нормально.
Артём поднял голову, посмотрел секунды три, сказал «ага» и лёг обратно на подушку.
