Когда Паше ещё не исполнилось и пяти, его мир рухнул. Мамы больше не было. Он стоял в углу комнаты, оцепенев от непонимания — что происходит? Почему дом наполнен чужими людьми? Кто они? Почему все такие тихие, какие-то странные, говорят шёпотом и прячут глаза?
Мальчик не понимал, почему никто не улыбается. Почему ему говорят: «Держись, малыш», и обнимают, но делают это так, будто он потерял что-то важное. А он просто не видел маму.
Отец весь день был где-то далеко. Ни разу не подошёл, не обнял, не сказал ни слова. Только сидел в стороне, опустошённый и чужой. Паша подходил к гробу, долго смотрел на маму. Она была совсем не такой, как обычно — без тепла, без улыбки, без колыбельных на ночь. Бледная, холодная, замершая. Это пугало. И мальчик больше не решался подойти ближе.
Без мамы всё стало другим. Серым. Пустым. Через два года отец женился снова. Новая женщина — Галина — не стала частью его мира. Скорее, она чувствовала к нему раздражение. Ворчала по любому поводу, придиралась, словно искала предлог сердиться. А отец молчал. Не заступался. Не вмешивался.
Паша каждый день чувствовал боль, которую спрятал внутри. Боль потери. Тоску. И с каждым днём — всё сильнее желал вернуть ту жизнь, где мама жива.
Сегодня был особенный день — день рождения мамы. Утром Паша проснулся с одной мыслью: нужно сходить к ней. На могилу. Принести цветы. Белые каллы — её любимые. Он помнил, как они были в её руках на старых фотографиях, как сияли рядом с её улыбкой.
Но где взять деньги? Он решил попросить отца.
— Пап, можно немного денег? Мне очень нужно…
Не успел объяснить — из кухни выскочила Галина:
— Это ещё что такое?! Ты уже начал требовать у отца?! Да ты вообще понимаешь, сколько труда уходит на зарплату?
Отец поднял взгляд, попытался её остановить:
— Галь, подожди. Он же даже не успел сказать, зачем. Сынок, расскажи, что тебе нужно?
— Хочу купить цветы для мамы. Белые каллы. Сегодня ведь её день рождения…
Галина фыркнула, скрестив руки на груди:
— Ну, надо же! Цветы! Деньги на них! Может, ещё в ресторан сводить? Возьми с клумбы чего-нибудь — будет тебе букет!
— Их там нет, — тихо, но уверенно ответил Паша. — Только в магазине продаются.
Отец задумчиво посмотрел на сына, затем перевёл взгляд на жену:
— Галь, иди займись обедом. Я есть хочу.
Женщина недовольно фыркнула и скрылась на кухне. Отец вернулся к газете. А Паша понял: денег не даст. Ни слова больше не было сказано.
Он тихо ушёл в свою комнату, достал старую копилку. Посчитал монеты. Мало. Но, может быть, хватит?
Не теряя времени, он выбежал из дома и побежал к цветочному магазину. Уже издалека увидел белоснежные каллы в витрине. Такие светлые, почти сказочные. Он остановился, затаив дыхание.
А потом решительно вошёл внутрь.
– Чего тебе? – недружелюбно спросила женщина-продавец, оценивающе посмотрев на мальчика. – Ты, наверное, не туда попал. Здесь игрушек и сладостей нет. Только цветы.
– Я не просто так… Я правда хочу купить. Каллы… Сколько стоит букет?
Продавщица назвала цену. Паша достал из кармана все свои монетки. Но суммы хватало едва ли наполовину.
– Пожалуйста… – взмолился он. – Я могу отработать! Приходить каждый день, помогать: убираться, протирать пыль, мыть полы… Просто дайте мне этот букет в долг…
Продавщица вздохнула и посмотрела на часы. До обеда надо было пересчитать остатки, холодильник опять гнал тепло, и она третий день ругалась с поставщиком из-за пересорта.
— В долг цветы не дают, — сказала она уже мягче. — Это не хлеб. Завтра они завянут, а я за них деньгами отвечу. Вон возьми две хризантемы, на твои как раз хватит. Тоже белые.
— Она любила каллы, — сказал Паша.
Он не заплакал, не стал ныть. Просто стоял у прилавка, зажав монеты в кулаке, и смотрел в ведро с водой, где стояли пять длинных белых цветов.
Сзади него ждал мужчина в серой куртке, с ключами от машины в руке. Он уже минут пять слушал этот разговор и сначала злился, что его задерживают, а потом перестал.
— Сколько там не хватает? — спросил он.
Паша обернулся.
— Дяденька, у мамы сегодня день рождения… Я хочу купить цветы, но денег не хватает.
Мужчина посмотрел на его кулак, на потёртые кроссовки, на то, как мальчишка держит спину — прямо, будто на осмотре.
— Пробивайте каллы, — сказал он продавщице. — И мне пять хризантем. Нечётное.
Паша торопливо разжал кулак и высыпал мелочь на прилавок — монетами, десятками, две пятидесятирублёвые бумажки, всего триста сорок рублей. Мужчина сгрёб деньги обратно и запихнул мальчику в карман куртки.
— Убери. Пригодится.
— Я отдам, — сказал Паша. — Честное слово. Вы скажите, где вы живёте.
— Далеко живу, — ответил мужчина. — Беги давай, а то закроют.
Мальчик прижал букет к груди, бумагой вверх, как учили в кино, и выскочил на улицу. Дверь хлопнула. Продавщица завернула хризантемы и сказала непонятно к чему: «Ходит тут…» — и мужчина не стал уточнять, к кому это относится.
Звали его Виктор Степанович. Ему было шестьдесят три, он приехал в этот город утром, отмахав четыреста с лишним километров на старой «Ниссане», и должен был вечером уехать обратно. Он делал так каждый год, в один и тот же день. Сначала мастерская, где он ещё весной заказал новую табличку взамен выгоревшей и просил поправить осевшую оградку. Потом кладбище. Потом дорога. В этом городе он никого не знал и знать не хотел.
В мастерской его продержали два часа: мастер уехал на объект, потом искали квитанцию, потом выяснилось, что оградку уже поправили в мае, а ему не позвонили. Он заплатил, взял чек, положил в бардачок и поехал на Заречное.
Могила была в четвёртом ряду, у самой берёзы, которая за пять лет вымахала так, что корни уже подбирались к плите. Виктор Степанович шёл по своей привычной дорожке, глядя под ноги, и поднял голову только у оградки.
На плите лежали белые каллы. Пять штук. Стебли были аккуратно вставлены в обрезанную пластиковую бутылку с водой, а бумага, в которую их заворачивали, лежала рядом, придавленная камешком, чтобы не унесло ветром. Бумага была та самая — плотная, серо-зелёная, с золотой полоской по краю.
Он постоял. Потом присел на корточки и потрогал бумагу пальцем. Она была ещё влажная.
С фотографии на камне смотрела его дочь Лена, двадцати девяти лет. Он сам выбирал этот снимок — с чьей-то свадьбы, где она смеялась и щурилась от солнца.
Он положил свои хризантемы рядом, встал и пошёл обратно к воротам, быстро, не разбирая дороги. У сторожки курил мужик в жилете.
— Мальчишка тут был? Лет десяти, в синей куртке, с цветами.
— Был, — сказал сторож. — Долго сидел. Ушёл с час назад, наверное. А что?
Виктор Степанович не ответил. Он вернулся к машине, сел и минут двадцать не заводил. Он помнил адрес: улица Чайковского, четырнадцать, квартира тридцать семь. Это была Ленина квартира, от бабки. Он сам когда-то таскал туда мешки с цементом, когда они с зятем клали плитку в ванной.
Дверь открыла полная женщина в халате, с полотенцем через плечо.
— Вам кого?
— Сергей дома?
Из глубины квартиры донеслось: «Галь, кто там?» — и в коридор вышел Сергей. Он стал шире, обрюзг, и в домашних штанах выглядел совсем не так, как на похоронах, в чёрном свитере, с гипсом на руке.
— Виктор Степанович, — сказал он и остановился.
— Здравствуй.
Никто не двинулся с места. Потом из-за спины отца выглянул мальчик, увидел гостя и сказал громко, с искренней радостью:
— Это вы! Дяденька, это вы!
Он метнулся в комнату, вернулся и протянул на ладони мелочь — те самые триста сорок рублей, монеты и две бумажки.
— Вот. Я всё сохранил.
Виктор Степанович смотрел на него и видел Ленины глаза, посаженные близко, и её манеру вскидывать подбородок. В магазине он этого не заметил. В магазине он думал о квитанции.
— Какой ещё дяденька? — спросила Галина.
— Он мне цветы купил. Маме на день рождения.
Галина повернулась к мужу, и что-то в её лице изменилось: она поняла, что букет всё-таки был, и что теперь об этом знает посторонний человек.
— Проходите, — сказал Сергей.
На кухне было чисто, пахло жареной курицей. Галина убрала со стола миску, но садиться не стала, встала у плиты, сложив руки.
— Паша, иди в комнату, — сказал Сергей.
Мальчик не пошёл. Он встал в дверях, вцепившись в косяк.
— Иди, — повторил отец.
Дверь закрылась.
— Пять лет ни слуху ни духу, — сказала Галина. — А тут вдруг приехали. Что, совесть проснулась?
— Я приезжаю каждый год, — сказал Виктор Степанович. — На кладбище. Сегодня седьмое.
Сергей опустил глаза и стал катать по клеёнке хлебную крошку.
— Я звонил, — продолжил Виктор Степанович. — Раза три или четыре. Ты сказал: у нас всё нормально, не надо ребёнка дёргать.
— Ты на похоронах сказал мне при людях, что я её вёз, — сказал Сергей. — Что если бы не я, она бы жила. И чтобы я к тебе больше не подходил.
— Сказал.
— Ну вот и не подходил.
Галина переводила взгляд с одного на другого.
— Тот КамАЗ вышел на встречку, — сказал Сергей. — Мне ногу тогда зажало, я её за руку держал, пока резали. Экспертиза была, всё было. Тебе бумагу показывали.
— Показывали, — сказал Виктор Степанович. — Я её читал. Я и сейчас, если честно, думаю, что не надо было в дождь, ночью, через Клин. Но говорить тебе это тогда не надо было.
Он положил руки на стол — большие, в старых порезах, с чёрным под ногтями, как у всех, кто всю жизнь что-то чинит.
— Он мне сегодня в магазине предлагал полы мыть. За цветы. Продавщице. Мой внук.
— Он и дома полы моет, — сказала Галина. — Это, знаете ли, не преступление.
— Я не про полы.
Сергей молчал. За стенкой было слышно, как Паша что-то двигает — двигает и ставит обратно, просто чтобы шуметь.
— Отпусти его ко мне на лето, — сказал Виктор Степанович.
— Нет, — сказал Сергей сразу.
— Почему нет? — спросила Галина.
Сергей посмотрел на неё так, будто она сказала что-то при чужих.
— Ну а что? — Она пожала плечами. — Всё равно в лагерь путёвку не дали, я одна с ним всё лето, ты на работе. У деда огород, воздух. Пусть едет.
— Галя.
— Что «Галя»? Я вторые сутки думаю, куда его на июль. Ты об этом думал?
— Он мне сын, — сказал Сергей.
— Он и мне не чужой, — сказала она с вызовом. — Я его кормлю, стираю, к зубному вожу. Только я ему не мать, и он мне это каждый день глазами показывает.
Виктор Степанович не стал вмешиваться. Он смотрел, как зять двумя пальцами катает крошку, и понимал, что тот сейчас согласится и будет за это злиться — на жену, на него, на себя.
— До двадцать пятого августа, — сказал наконец Сергей. — Билеты я оплачу сам. И звонить каждый вечер.
— Каждый вечер, — согласился Виктор Степанович.
В поезд Пашу посадили двенадцатого июня. Он ехал с рюкзаком, в котором была смена белья, зубная щётка, тетрадь с летним заданием и фотография матери в рамке, снятая со стены в коридоре. Рамку он всю дорогу держал в рюкзаке на коленях.
Дом у Виктора Степановича был на окраине, деревянный, с пристроенным гаражом и тремя кустами смородины. Жена его, Антонина, умерла через полтора года после Лены, и с тех пор он жил один, ремонтировал соседям косилки, бензопилы и всё, что попадалось.
Первые дни Паша был неудобно вежливым. Спрашивал, можно ли взять хлеб. Мыл за собой тарелку и стоял с ней, не зная, куда девать. Утром вставал раньше деда и сидел на кровати, пока в доме не начиналось движение.
— Ты чего не спишь? — спросил Виктор Степанович на третье утро.
— Я жду.
— Чего?
— Ну… когда можно.
Дед сел на табуретку и долго завязывал шнурок, которому это было не нужно.
— Тут можно всегда. Холодильник открывать можно, чайник включать можно, в гараж заходить можно, только болгарку не трогай. Понял?
— Понял, — сказал Паша и не поверил.
Поверил он к концу второй недели, когда прибежал с речки мокрый, перевернул табуретку, наступил на рассыпанные гайки и заорал на весь двор, что у него сорвалась щука с полруки, а дед только сказал: «Гайки собери».
Вечерами они сидели на веранде, и Виктор Степанович доставал альбомы. Там была Лена в детском саду, в костюме зайца, с оторванным ухом. Лена в восьмом классе, злая, потому что её постригли. Лена на мотоцикле «Восход» во дворе, ноги не достают до земли.
— А каллы почему? — спросил однажды дед. — Она ж их не особо.
— Как не особо? — Паша даже привстал. — У неё на фотографии, где она в синем платье, они в руках. Она говорила: это самые красивые цветы на свете.
— Это её с выпускного фотография. Ей их Тонька, бабка твоя, покупала. — Виктор Степанович помолчал. — А я всегда гвоздики таскал. Пять лет ей гвоздики таскаю.
Мотоцикл тот самый стоял в гараже под брезентом, не заводился с двухтысячного года. Они с Пашей разобрали карбюратор, потом искали трос, потом ездили на рынок за свечами, и весь июль в доме пахло бензином. В августе Паша научился стоять на педали и катать мотоцикл по двору с выключенным двигателем, изображая рёв губами, и соседский рыжий пёс бегал за ним и лаял.
Отцу он звонил каждый вечер, как договорились. Разговоры были короткие: «Нормально. Ел. Да. Купались. Нет, не холодно. Ага. Пока».
Двадцатого августа Сергей позвонил сам.
— Двадцать пятого чтоб был дома. Школа первого, надо форму мерить.
Обратно Виктор Степанович повёз его на машине. У подъезда на Чайковского они посидели минуту.
— А на зимние каникулы можно? — спросил Паша, глядя в лобовое стекло.
— Отца спроси.
— Я спрошу, — сказал мальчик. — Только не сегодня.
Осенью звонки стали реже и короче. Сначала Сергей брал трубку и передавал сыну, потом начал говорить, что Паша делает уроки, потом — что поздно уже, полдесятого, завтра в школу. В октябре Виктор Степанович позвонил в воскресенье днём и трубку взяла Галина.
— Вы бы реже, — сказала она. — Он после ваших разговоров ходит как в воду опущенный.
За четверть у Паши вышло три тройки, чего раньше не бывало. Классная вызвала отца, отец отсидел десять минут и вышел красный. Дома он сказал: «Возьмись за ум», — и включил телевизор.
А в конце октября Галина затеяла уборку. Она вообще давно хотела перевесить в коридоре полки, а заодно сняла со стены фотографию Лены в синем платье — ту самую, с каллами.
— Гости спрашивают, — объяснила она Сергею. — Неудобно. Я её не выбросила, я её в шкаф, в коробку, к документам. Захочет — возьмёт посмотрит.
Сергей постоял в коридоре, посмотрел на светлый прямоугольник обоев и ушёл в комнату.
Паша вернулся из школы в половине третьего, разулся, поднял голову и всё понял. Он ничего не сказал. Открыл шкаф, нашёл коробку, достал фотографию, положил её на стол в своей комнате. Потом надел куртку и вышел.
В шесть Галина позвонила Сергею на работу. В семь Сергей обошёл двор, площадку за гаражами и школу. В восемь он обзвонил трёх одноклассников. В девять поехал в отделение писать заявление, и дежурный, немолодой капитан, спросил обычные вещи: во что одет, есть ли деньги, где похоронена мать.
— Что? — не понял Сергей.
— Мать где похоронена, спрашиваю. Они в таких случаях часто туда идут.
На Заречное приехали в двенадцатом часу. Ворота были заперты, но справа, у трансформаторной будки, в заборе давно недоставало двух секций. Мальчика нашли в четвёртом ряду, у берёзы. Он сидел на скамейке внутри оградки, подтянув колени, и, когда на него упал свет фонаря, зажмурился и закрылся рукой.
Сергей стащил с себя куртку и накинул на него. Он готовился орать всю дорогу, но, когда сел рядом на эту узкую скамейку, орать не получилось.
— Замёрз?
— Немножко.
— Поехали домой.
— Поехали, — сказал Паша и не двинулся.
Они посидели ещё минуты три. Потом капитан деликатно кашлянул от дорожки, и они пошли к машине.
Дома Галина грела ужин и говорила, говорила: что она чуть с ума не сошла, что фотографию никто не выбрасывал, что так себя не ведут, что у неё давление. Паша съел две ложки, сказал «спасибо» и ушёл спать. Сергей остался на кухне. Он сидел до двух, курил в форточку, чего не делал в квартире лет восемь, и один раз сходил в коридор посмотреть на пустой прямоугольник на обоях.
Виктору Степановичу он позвонил утром, с работы, из курилки.
— Ничего не случилось, — сказал он сразу. — Живой. Просто… Ты можешь приехать?
Виктор Степанович приехал через сутки. Сидели на той же кухне, только теперь ужинали вчетвером, и Паша впервые за всё время не ушёл, когда ему велели.
— Я не изверг, — сказала Галина, глядя в тарелку. — Я его в первый класс собирала, я его от кашля всю зиму отпаивала. Я его кормлю, одеваю, за него в школу хожу. Любить я не подряжалась, этого не купишь. Я думала, стерпится.
— Не стерпелось, — сказал Виктор Степанович.
— Не стерпелось, — согласилась она и вдруг разревелась, некрасиво, в кухонное полотенце. — Я в этой квартире шесть лет живу и всё равно у неё в гостях.
Сергей не стал её утешать. Он посмотрел на сына, который сидел очень прямо, как тогда в магазине у прилавка.
— Паш. Ты чего хочешь?
Мальчик молчал долго, секунд двадцать.
— К деду.
— Насовсем?
— Не знаю. Пока насовсем.
Сергей кивнул, будто ему сказали что-то давно известное. Потом повернулся к тестю:
— Школа там нормальная?
— Обычная. Двенадцать минут пешком. Я узнавал уже, в четверг был у директора.
— Узнавал он, — сказал Сергей. — Шустрый.
Бумаги оформляли две недели. У нотариуса Сергей написал согласие на проживание сына с дедом и на всё, что деду придётся за него подписывать — врачи, школа, поездки. Сделали временную регистрацию. Из школы забрали личное дело, и завуч, оформляя документы, спросила, не будет ли мальчик потом возвращаться, и Сергей сказал: «Посмотрим».
Деньги он перевёл сам, без разговоров, и сказал, что будет присылать каждый месяц. Виктор Степанович хотел отказаться, но не стал.
Вещей оказалось мало: рюкзак, спортивная сумка, пакет с обувью и коробка с документами, в которой лежала фотография в рамке. Галина вынесла в коридор пачку печенья и сунула Паше в руки, и он сказал: «Спасибо, тёть Галь», — и она отвернулась.
У машины Сергей долго застёгивал сыну куртку, хотя тот давно умел сам.
— Ты не думай, — сказал он. — Я не отдаю тебя. Я просто… Мне не с чего тебе сейчас что-то хорошее дать. Понимаешь?
— Ага, — сказал Паша.
— На зимние я приеду. И ты приезжай.
— Ага.
Они сели и поехали. Сергей стоял у подъезда, пока машина не свернула за котельную, потом поднялся домой и весь вечер молча смотрел телевизор, а Галина мыла одну и ту же кастрюлю минут пятнадцать.
В новой школе Пашу посадили с мальчиком по имени Артём, у которого была собака и приставка. К декабрю тройки выправились, кроме английского. Отец звонил по воскресеньям, разговоры были минуты по три, и однажды он спросил, не обижают ли там, и Паша честно ответил, что один раз обижали, но дед ходил.
В середине декабря выпал снег, и они с дедом полдня расчищали двор, а потом Паша позвонил отцу сам — сказал, что за контрольную четвёрка и что ему купили коньки, бэушные, но нормальные, только шнурки короткие.
— На Новый год ждать? — спросил он в конце.
— Ждать, — сказал Сергей.
Паша положил телефон на подоконник, натянул куртку и пошёл в гараж. Дед с утра обещал, что сегодня они наконец заведут мотоцикл, и в гараже уже горела лампочка и пахло бензином.
