Тамара Михайловна снова не спала. За окном, во дворе напротив, чужие люди жгли мангал и хохотали в два часа ночи: завтра им на пляж, а ей — отпаивать мужа, у которого после операции сон тонкий, как старая марля.
Каждое лето она обещала себе: последнее. Последнее, когда под её окнами катятся чужие колёса, гремит чужая музыка и кто-то спрашивает через забор: «А где тут море?» — будто море могло за ночь переехать и спрятаться за её сараем.
Виновата была Лидия Антоновна, соседка через дорогу. Сухая, загорелая, с серебряными волосами и взглядом, от которого человек сам вспоминал, куда поставил мусорный пакет. Лидия сдавала дом посуточно. На воротах висела фанерная табличка «Комнаты у моря», и в июле Виноградная превращалась в проходной двор: утром колёса чемоданов, вечером шашлык, ночью смех.
— Это уже не дом, а вокзал, — говорила Тамара соседкам у колонки. — Только на вокзале хоть расписание есть.
Соседки кивали. Не потому что ненавидели Лидию — её скорее побаивались. Но улица устала. У Нины внучка не могла уснуть из-за музыки, у Фарида туристы ставили машину перед воротами, а скорая к Нининой свекрови однажды не смогла подъехать: у ворот стоял белый кроссовер гостей, водитель купался. Пока его нашли, Нина прокляла весь курортный бизнес.
А дом Лидии когда-то был обычным, семейным. Жили родители, потом муж, потом сын — потом никого, кроме самой Лидии и двух кошек. После смерти мужа она пустила одну семью «на недельку», потом поставила бойлеры, повесила табличку — и улица заполнилась чужими.
Первую жалобу Тамара написала аккуратно: «Прошу принять меры в связи с нарушением тишины и санитарного состояния». Племянница из МФЦ добавила слова «незаконная гостиничная деятельность». Потом жалоб стало больше: в администрацию, участковому, ещё в какую-то службу, название которой Тамара скопировала из интернета. Лидия не отвечала. Видела её у калитки, говорила коротко: «Жарко». Тамара отвечала: «Сезон». И обе понимали, что говорят не о погоде.
Самое неприятное было в том, что жалобы не были клеветой. У Лидии действительно ночевали компании с колонками, возле мусорки стояли мешки с арбузными корками. Жалобы были правдой — и от этого только злее.
После той скорой Нина пошла к Лидии лично. Во дворе под навесом сидели люди: две женщины резали помидоры, мужчина в майке чинил самокат, ещё один курил у калитки. Туристы как туристы: чужие. Лидия мыла в тазу виноградные листья.
— Антоновна, так больше нельзя. Сегодня машина ваша скорую держала.
— Машина не моя.
— Ваших жильцов.
— Жильцы тоже не мои. Они сами себе люди.
— А деньги ваши.
Лидия вытерла руки о фартук и сказала, что и мусор её, и штраф её, и крыша её. Нина сказала про порядок. Лидия ответила: «Наведу». Нина напомнила, что та каждый год это говорит.
— А вы каждый год пишете, — сказала Лидия. — Значит, обе при деле.
Из летней кухни вышла женщина с седыми косами:
— Лид, у меня кастрюля убежала.
Голос показался Тамаре, стоявшей у своей калитки, знакомым. Но женщина сразу отвернулась.
— Кто это? — спросила Тамара у Лидии позже, через забор.
— Живёт.
— Туристка?
Лидия усмехнулась:
— У нас теперь все туристы, кто с сумкой.
Через неделю пришла проверка: молодой человек из администрации, участковый и женщина из отдела размещения, повторявшая «давайте по регламенту». Тамара у калитки делала вид, что поливает гибискус. Нина вышла с ведром, Фарид — с велосипедом, Галя — просто так, потому что такое не каждый день.
Лидия открыла ворота в чистом платье и с выражением, с которым раньше встречали комиссию из райкома: чай не предложу, но дрожать не буду. Проверяющие вошли во двор. Через несколько минут оттуда донеслось: «Сколько фактически проживает?» Потом Лидия:
— Считать будете — считайте людей, не простыни.
Тамара не выдержала и подошла ближе. Из комнат выходили постояльцы: пара с надувным кругом, женщина с пляжной сумкой, мужчина в кепке. И вдруг из дальней двери вышла та самая седая женщина с тазиком белья. Тамара ахнула не громко, но Лидия услышала.
— Рита?
Женщина подняла глаза. На лице мелькнула досада: её узнали с мокрым бельём в руках, среди проверки.
— Тамара Михайловна, здравствуйте.
Это была Рита Гришина, бывшая библиотекарша с набережной. Тамара водила к ней сына: Рита знала детей по карточкам и разрешала задерживать книги, если море штормило. Потом библиотеку закрыли, здание отдали под кафе, Рита уехала к племяннице в Краснодар. Вернее, все думали, что уехала.
— Ты что, отдыхаешь? — спросила Тамара глупо.
Рита улыбнулась одним уголком рта.
— Дома я. Временно.
Из другой комнаты вышел Мишка Кравцов, бывший тренер по плаванию. Когда-то он ходил по пляжу со свистком. Теперь располнел, хромал и держал сетку с картошкой.
— Ты же в Таганроге, — сказал Фарид.
— В Таганроге зимой. Летом здесь работа. Да и мать на кладбище тут.
Проверяющая женщина нахмурилась: процедура превращалась во встречу выпускников с неудобными лицами. Про регистрацию Лидия отвечала коротко. И тут из передней комнаты выскочила туристка в ярком парео. Голос у неё был как у человека, который купил право на громкость.
— Я хочу вернуть деньги! Мы бронировали нормальный гостевой дом, а не общежитие для ваших знакомых. На кухне очередь, в ванной кто-то стирает рабочую форму. Мы на отдых приехали.
Лидия посмотрела на неё спокойно.
— Верну.
— И за сегодняшний день тоже!
— И за сегодняшний.
Туристка растерялась: ругаться с человеком, который сразу согласился, было неудобно. Рита опустила глаза. Мишка отвернулся к винограду. Тамара разозлилась, только не поняла на кого: на туристку за слово «общежитие», на Лидию за этот стыд или на себя — потому что утром думала почти теми же словами, только приличнее.
— Лид, не надо, — тихо сказала Рита. — Такие деньги.
— Молчи, библиотека. Ты мне ещё за июнь не дочитала.
Никто не понял шутки, кроме Риты. Та улыбнулась, и лицо её на секунду стало прежним — ясным, будто сейчас она поставит штамп на формуляр.
Проверка закончилась штрафом и предписанием. Лидия подписала бумаги, проводила людей и повернулась к Тамаре:
— Ну что, добилась?
Тамара хотела ответить жёстко. Имела право. Скорая действительно стояла. Мусор действительно вонял. Музыка действительно орала. Но перед глазами была Рита с тазиком и Мишка с картошкой.
— Почему ты не сказала?
— Кому? Улице? Чтобы вы разрешили мне пускать Риту в её город?
— Не перекручивай.
— Я не перекручиваю. Она двадцать лет тут книжки выдавала. Теперь летом койка стоит как её пенсия. Мишка зимой живёт у сестры, летом приезжает спасателем — ему комнату никто не сдаёт: пьёт, хромой, местный. У Алки с почты хозяйка каждый май поднимает цену втрое: «До октября съезжай, сезон». Они что, туристы? Нет. Местные. Только без места.
— А шумные компании тоже местные?
Лидия устало потёрла переносицу.
— Нет. Они деньги. Без них я Риту не потяну и себя не потяну. Беру с одних, терплю других.
Сказано было не для жалости. Скорее как бухгалтерская справка, только вместо цифр — люди.
— Я сама от них зверею, — добавила Лидия. — Но если повешу «только тихие семейные», ко мне приедут тихие семейные с тремя машинами, мангалом и правом на отпуск. А Рита пойдёт на вокзал. Вокзал тихий. Там жалоб писать некому.
Тамара ушла без ответа. Весь вечер злилась. На Лидию — потому что та своей правдой не отменила чужих проблем. На соседей — потому что завтра они будут судачить, но ни Риту, ни Мишку к себе не позовут. На город — потому что он стал чей-то сезонный: зимой мокрый и пустой, летом чужой, дорогой, набитый людьми.
На следующий день в уличном чате началось. Нина писала: «Благотворительность благотворительностью, а спать люди имеют право». Фарид соглашался: «Пускай помогает, но машины пусть ставят на платной парковке». Тамара написала: «Собраться вечером у колонки. Не орать. Решить по делу».
Вечером пришли почти все. Лидия тоже пришла, хотя её не звали. Говорили долго. Нина требовала тишины после десяти, Фарид — убрать машины от ворот, Галя — отдельные баки. Кто-то предложил вообще запретить посуточную сдачу на улице. Тут всполошились те, кто сам сдавал по комнате и делал вид, что это «родственники приехали». Тамара впервые услышала не только раздражение, но и страх.
Лидия молчала. Потом сказала, что закроет двор после десяти, будет брать залог за тишину, поставит отдельный бак и сама станет ругаться с машинами.
— Но Риту не выгоню. Мишку не выгоню. Алку с почты, если хозяйка опять выставит, тоже пущу.
— А мы должны терпеть? — спросила Нина.
— Нет. Вы должны требовать. Только не делайте вид, что требуете тишины, когда хотите, чтобы бедные исчезли с глаз.
Это было грубо. Нина обиделась. Фарид усмехнулся. Галя сказала, что у Лидии язык как наждак. Тамара подумала, что сейчас всё развалится, как всегда. Но тут её муж вынес старую железную табличку «Въезд не загораживать», с которой давно облезла краска.
— Я перекрашу, — сказал он. — Машины будут дальше ставить — колёса спущу. Всем. Туристам, местным, святым и грешным.
Нина фыркнула, но спорить не стала. Фарид пообещал привезти цепь для угла, где разворачивалась скорая. Галя сказала, что у неё есть лишний пластиковый бак, правда зелёный и некрасивый. Лидия хотела что-то ответить, но только кивнула: как человек, которому не простили, но наконец предложили не висеть одной на всех гвоздях.
Через три дня у ворот Лидии появилась новая табличка: «После 22:00 во дворе тихо. Машины у ворот не ставить. Здесь живут люди». Тамара настояла именно на слове «живут», не «отдыхают». Лидия сказала, что табличка командирская. Тамара ответила: лучше так, чем жалоба. Они не помирились. И не собирались.
Август всё равно был тяжёлый. Один турист ругался из-за парковки и обещал написать отзыв «везде». Нина дважды звонила Тамаре: у Лидии опять шумят. Тамара дважды шла через улицу и стучала ложкой по кастрюле так, что замолкали не только гости, но и цикады. Мишка починил Фариду калитку. Рита стала по вечерам сидеть у колонки с книжкой, и к ней потянулись соседские женщины: сначала спросить про давление, потом про детективы, потом просто посидеть.
В конце августа Тамара увидела у Лидиного дома машину с краснодарскими номерами. Из калитки выходила Рита с маленьким чемоданом. Лидия держала пакет с помидорами и что-то говорила сердито. Рита смеялась, но глаза у неё были мокрые. Тамара не стала подходить. Стояла за своим олеандром и смотрела, как женщина, которая «временно дома», уезжает из дома снова.
Машина тронулась. Лидия осталась у ворот с пустыми руками. Минуту постояла, потом сняла с крючка табличку «Мест нет», хотя свободных комнат теперь было две, и повесила её обратной стороной к улице. На обороте кто-то детской рукой нарисовал синее море и кривое солнце.
Тамара увидела рисунок впервые. Вечером она вынесла к калитке ведро мелкого кислого винограда. Поставила не у Лидиного порога, а посередине между их домами, на белую парковочную линию. Сверху положила записку: «Для тех, кто не успел купить». Подписывать не стала.
Через час ведро опустело наполовину. Кто взял — туристы, Мишка, Лидия, Нина с угла — Тамара не знала.
