Максим снова вошёл в класс после звонка и сразу опустил глаза. За его спиной послышался смех. Восьмилетний мальчик попытался прикрыть ладонью дырку на штанах и как можно быстрее добраться до своей парты. Грязная одежда давно стала поводом для насмешек, а отвечать одноклассникам у него уже не было сил.
Учительницу его внешний вид приводил в ярость. Она передавала матери записки, оставляла замечания в дневнике, требовала привести сына в порядок. Ответа не было. С каждым днём женщина всё меньше сдерживала раздражение, а Максим всё ниже опускал голову, когда она к нему обращалась.
Однажды его вызвали к доске — и вместо задания он услышал упрёки перед всем классом. Мальчик стоял под взглядами окружающих, сжимая пальцы, пока учительница отчитывала его за неопрятность. Ему хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы больше не слышать этих слов.
Последней каплей стала школьная выставка. Максим не принёс свой проект. Учительница схватила его за руку, вывела из класса и написала в тетради требование к матери: завтра лично прийти в школу. В противном случае мальчика больше не допустят к занятиям.
Он смотрел на эти строки сквозь слёзы. Раньше оставалось хотя бы терпеть насмешки и приходить на следующий урок. Теперь и это оказалось под угрозой. Нужна была мама — прямо сейчас. Только она могла объяснить, почему он приходит грязным и почему на замечания никто не отвечает.
Максим выбежал из школы и помчался на кладбище. Добравшись до нужной могилы, он остановился, судорожно вдохнул и наклонился ближе, словно так его могли лучше услышать.
— Мама, вставай… Ты достаточно отдохнула. Пойдём со мной к учительнице. Скажи ей, что я грязный, потому что тебя нет дома!
Голос сорвался, но мальчик продолжал звать её всё громче.
Его отчаянный крик разнёсся среди могил — и произошло то, чего Максим совершенно не ожидал…
— Титов. Максим.
Он обернулся. У ограды, между двух старых тополей, стояла Ирина Сергеевна. В руке она держала его рюкзак, тот самый, что он бросил у вешалки. Дышала она тяжело, в туфлях, по мокрой глине, и сама на себя была не похожа.
Максим вытер лицо рукавом и стал ждать, когда начнётся. Он уже знал, как это бывает: сначала про то, что нельзя убегать из школы, потом про родителей, потом про то, что он отнимает у класса время.
Ирина Сергеевна подошла и посмотрела на табличку. «Титова Светлана Андреевна». Даты. Ноябрь.
Она стояла молча так долго, что Максим начал переминаться.
— Ты почему не сказал? — спросила она наконец.
— Вы не спрашивали.
Она открыла рот, чтобы что-то возразить, и закрыла. Поставила рюкзак на землю, потом подняла — земля была сырая.
— Пойдём отсюда.
— Я ещё не всё сказал.
— Скажи.
Он повернулся к могиле, но теперь, когда рядом стоял взрослый, слова не шли. Он постоял, тронул пальцем край фотографии, где мама была в белой кофте и смеялась, и пошёл к выходу первым.
У выхода с кладбища стоял киоск с выпечкой. Ирина Сергеевна купила две булки с маком, одну протянула ему. Он съел свою в четыре укуса и посмотрел на вторую. Она отдала и её, и вот тогда у неё задёргалось что-то в лице, и она отвернулась к дороге высматривать автобус, хотя автобус был не нужен, идти было двадцать минут.
— Ты завтракал?
— Я чай пил.
— С чем?
— С чаем, — сказал Максим.
Больше она по дороге ничего не спрашивала.
Жили они в пятиэтажке за поликлиникой, второй подъезд, третий этаж. Под окнами стоял серый «Фокус» с чёрным от зимы стеклом и с листом под дворником — штраф или реклама, никто не смотрел. Максим долго возился с ключом, потом дверь открылась сама, и на пороге оказалась Тамара Ивановна из сорок второй, в халате и очках на шнурке.
— Максимка! Я ж тебе в час звонить собиралась, ты чего так рано… — Она увидела Ирину Сергеевну и поправила очки. — А вы кто?
— Я его учительница.
— А. — Тамара Ивановна подобралась. — А мы вас не ждали.
В коридоре пахло не так, как Ирина Сергеевна себе представляла, — не помойкой, а пылью и старой обувью. На крючках висела женская куртка. У стены стояли тапки с помпонами, аккуратно, носками к двери, и было видно, что их не сдвигали с места месяцами. На кухне в раковине лежали две тарелки и кружка. В ванной, на стиральной машине, была сложена одежда — много, горой, и сверху лежал пакет с порошком.
— Машинка в феврале встала, — сказала Тамара Ивановна, проследив за её взглядом. — Сергей всё обещает мастера. Я ему говорю: Серёж, ну давай я своей постираю, а он — не надо, Тамара Ивановна, у вас спина. Гордый.
— А стирает кто?
— Руками. В выходной свой. Что успеет.
Ирина Сергеевна посмотрела на школьные штаны Максима, на прореху у колена, зашитую чёрной ниткой поверх серой ткани, крупными, как гвозди, стежками, и села на табурет в коридоре, не снимая пальто.
— Он мне записки не передавал?
— Кто, Максимка? — Тамара Ивановна усмехнулась. — Он вообще ничего никому не передаёт. Тихий стал. Раньше как заведённый был, а с ноября — как вода.
Сергей пришёл в двадцать минут одиннадцатого. Ирина Сергеевна всё ещё сидела на кухне, и это было единственное, что она за вечер придумала правильно: не уходить. Она успела сварить макароны, найти в холодильнике полпалки колбасы и посмотреть тетради Максима — ровные, с нажимом, ни одной помарки.
Сергей был большой, в толстой куртке, от него тянуло соляркой и дорогой. Он увидел на своей кухне чужую женщину и сразу встал так, будто закрывал проход.
— Это кто?
— Ирина Сергеевна. Классный руководитель Максима.
— В одиннадцать?
— Он сегодня ушёл из школы посреди уроков. На кладбище. Я его там нашла.
Сергей медленно расстегнул куртку. Потом застегнул обратно. Сел на край табуретки, как садятся на пять минут.
— Живой?
— Спит.
— Ага.
Он взял со стола солонку и стал её вертеть.
— Я про мать не знала, — сказала Ирина Сергеевна. — Я вам писала в дневник. Три раза. И записки передавала.
— Кому передавали?
— Ему.
— А, ну да. — Сергей кивнул, будто она объяснила что-то простое. — Я в дневник не смотрю, если честно. Я неделю через неделю. Приезжаю — сплю, потом дела, потом опять поехал. Людмиле Павловне я в ноябре сказал. Я думал, у вас там как-то… записано.
— Людмила Павловна в декабре ушла на больничный. Я пришла в январе.
— Значит, не записано.
Он поставил солонку. Ирина Сергеевна ждала, что он начнёт кричать, и приготовилась, потому что кричать имел право он. Но он спросил другое:
— Вы его перед классом ругали?
Она могла сказать, что делала это не для того, чтобы унизить. Что она третий месяц вела чужой класс с тридцатью двумя детьми и родительским чатом, где её называли «эта новая». Что мальчик в стиранной рубахе и мальчик в грязной — это две разные жизни, и она хотела как лучше, только адресовала это не тому.
— Ругала, — сказала она.
Сергей встал, открыл кран, налил воды в кружку, выпил и поставил кружку обратно в раковину.
— Вы идите. Поздно.
В школе на следующее утро Ирина Сергеевна первым делом пошла к завучу. Валентина Аркадьевна пила растворимый кофе и подписывала ведомости, не глядя.
— Помните, я про Титова докладную писала? После выставки?
— Помню. Я её в четверг отправила. — Валентина Аркадьевна отложила ручку. — Вместе с двумя другими. У нас с прошлого года требование: систематическое непосещение, внешний вид, отсутствие контакта с родителями — сразу сигнал. У них теперь сроки, они не тянут.
— У него мать умерла в ноябре.
Валентина Аркадьевна помолчала.
— И что мне теперь, письмо догонять?
— Можно объяснительную. Дополнительную.
— Пиши. Только сигнал уже у них, отозвать я его не могу. Придут, посмотрят, составят акт. — Она снова взяла ручку. — И вообще, Ира. Если ребёнок пять месяцев ходит в грязном и голодный, то не так уж мы и наврали.
Ольга Викторовна из опеки пришла в среду, с папкой и молодой девушкой-практиканткой. Сергей взял отгул, побрился и с утра вымыл пол в комнате два раза. Максима отправили к Тамаре Ивановне, но он пролез обратно и сидел в коридоре на банкетке, слушая, как в кухне говорят про него.
Спрашивали спокойно, по списку. Кто с ребёнком, когда отец в рейсе. Есть ли отдельное спальное место. Питание. Медосмотр. Почему не оформили никаких выплат после смерти матери. Почему ребёнок не в продлёнке.
— Соседка присматривает.
— Соседка — это не законный представитель. Ей сколько лет?
— Семьдесят четыре, — сказал Сергей. — Она хорошая.
— Я не сомневаюсь. — Ольга Викторовна что-то отмечала. — Сергей Владимирович, я вам объясню по-человечески, чтобы вы не думали, что мы пришли ребёнка забирать. Забирать никто не собирается. Но у нас акт, и в акте я должна написать, что мальчик восьми лет семь дней из четырнадцати находится без взрослого, за которого кто-то отвечает. Дальше будет комиссия. Дальше — как пойдёт. Вы можете это изменить сами, до комиссии. Тогда и писать будет нечего.
— Как я это изменю? Мне работать надо.
— Вариантов обычно три. Родственник переезжает к вам. Ребёнок переезжает к родственнику. Или вы меняете работу.
Сергей смотрел в стол.
— У меня долг триста тысяч. Двести восемьдесят сейчас. Это за лечение. Я на междугородке сто десять получаю. В городе, по магазинам, — пятьдесят пять, ну шестьдесят, если с выходными.
— Я вижу, что вам тяжело. Я это тоже напишу. Но математику вашу комиссия считать не будет, она посмотрит, с кем ребёнок.
Когда за ними закрылась дверь, Сергей вышел в коридор. Максим сидел на банкетке и держался за край, как в автобусе.
— Слышал?
— Немножко.
— Ну и хорошо, — сказал Сергей. — Меньше объяснять.
В субботу он позвонил матери в Липецк. Разговаривал в подъезде, на площадке между этажами, чтобы не при Максиме, но подъезд был такой, что слышно было и на кухне.
Бабушка Тоня согласилась сразу. Сказала, что школа рядом, через дорогу, что она давно говорила, что мальчику нужен нормальный присмотр, а не сосед по подъезду, что Светины родные и пальцем не пошевелили, и что зря он тогда не отдал ей Максима на зиму.
— Мам, я не насовсем говорю. На год. Я долг закрою и заберу.
Вечером он сказал это Максиму. Сказал не сразу, сначала они поели картошки с котлетами из кулинарии, потом он включил футбол и сделал звук тише.
— Поедешь к бабушке. В Липецк. Там школа хорошая, она узнавала. И бабушка дома всё время, она на пенсии.
Максим не заплакал. Он посмотрел на экран, где кто-то бежал вдоль кромки, и спросил:
— А ты?
— А я буду ездить. Ну, не каждую неделю, но буду.
— Ладно.
— Что «ладно»?
— Ладно, поеду.
И пошёл в комнату собираться.
Сергей досмотрел тайм и только потом заглянул. Максим стоял на коленях перед своей сумкой, той, с которой они летом ездили на озеро. В сумке уже лежали трусы, носки, тетрадь с драконом на обложке, зарядка от старого телефона. А сверху он укладывал, обмотав в футболку, мамину кружку — большую, с трещиной у ручки, из которой никто уже не пил, но которую никто и не убирал с полки.
— Это зачем?
— Это можно взять? Или нельзя?
Сергей сел в дверях, прямо на пол.
— Можно.
Максим дообмотал кружку, положил, застегнул молнию до половины и остался сидеть рядом с сумкой. Сидел долго, не двигаясь, и Сергей понял, что он так может сидеть и час, и два, и до утра.
— Максим.
— Что?
— Распакуй.
В понедельник он поехал не в рейс, а в офис на Промышленную. Диспетчер Рустам сначала не поверил, потом разозлился, потом стал уговаривать.
— Ты у меня третий год. Ты один нормальный, кто в Питер по зиме ездит без нытья. Серёж, ну какие магазины? Ты будешь хлеб развозить за шестьдесят.
— Буду.
— А долг?
— Машину продам.
Он продал «Фокус» за двести сорок в следующую субботу, с торгом, потому что покупатель нашёл коррозию на пороге и был прав. Оставшиеся сорок Сергей взял вперёд под запись у бывшего сменщика и закрыл кредит целиком, забрал справку и сфотографировал её на телефон, чтобы было.
Из окна теперь было видно пустое место под рябиной, и первые дни он всё косился туда, а потом перестал.
Ирина Сергеевна за это время сделала три вещи и ни одну не считала подвигом. Написала объяснительную. Отвела Сергея в соцзащиту и просидела с ним два часа в очереди, пока он оформлял пенсию по потере кормильца, потому что документы он до этого носил с собой в бардачке и не сдал. И приволокла из дома старую стиральную машину, «Индезит», который стоял у неё на даче и работал, только гремел на отжиме.
Машину привезли на газели её зятя. Сергей встретил их у подъезда и первые минуты вёл себя так, что зять начал закуривать.
— Я это брать не буду.
— Почему?
— Потому что мне подачки не нужны.
— Это не подачка, это хлам. У меня на даче место освободилось. — Ирина Сергеевна держалась за угол машинки, будто её могли отнять. — Сергей Владимирович, у вас в ванной гора до потолка. Вы её что, до июня руками?
— Мне помощь ваша не нужна. Мне бы вашей помощи в феврале, когда вы ему при всём классе говорили, что от него пахнет.
— Я знаю, что я говорила.
Они постояли. Зять докурил.
— Заносить-то будем? — спросил он.
Занесли. Подключил Сергей сам, потому что шланг оказался короткий и надо было менять. Первую стирку он поставил ночью и сидел на бортике ванны, слушая, как гремит на отжиме.
Продлёнку оформили с мая. Максим ходил туда без восторга, но ходил: там давали суп и можно было сделать уроки за столом, а не на подоконнике. В классе никто ничего специально не менял. Никто не подошёл и не попросил прощения, и Ирина Сергеевна никакого классного часа про доброту проводить не стала — она вообще после того апреля стала гораздо меньше говорить в воспитательных целях. Просто в мае, когда делали вторую выставку, к концу года, она за неделю до срока раздала всем картон и клей из школьного запаса, а тем, кто не принесёт, объявила, что будет двойка. Максим принёс макет автобусной остановки, с крышей из линейки и с лавкой. Клеил отец, в воскресенье, вместе с ним, и наклеил крышу криво.
Комиссия состоялась в конце мая. Сергея выслушали, посмотрели справку о новой работе, справку о закрытом кредите, акт, где Ольга Викторовна написала про продлёнку и про то, что жилищно-бытовые условия удовлетворительные, и вынесли решение — семью на контроле оставить, снять с рассмотрения через полгода при отсутствии новых сигналов. Сергей вышел в коридор и первые полминуты не понимал, куда идти.
— Это хорошо или плохо? — спросил он Ольгу Викторовну.
— Это нормально, — сказала она. — Будут заходить раз в два месяца. Вы, главное, дверь открывайте и не грубите.
Денег стало меньше, чем он считал. Он считал на бумаге и выходило, что хватает, а получилось, что не хватает на всё, что раньше как-то само собой покупалось. Он стал брать мясо не в «Мяснове», а на рынке, в конце дня, у одного и того же мужика. Научился, что стиральный порошок надо брать большой пакет, что это выгоднее, хотя тащить тяжело. Один раз в июне сорвался и заорал на Максима из-за разбитой банки варенья — не из-за варенья, а потому что банка была последняя, Светина, из тех, что она закатывала в августе, и больше таких не будет. Потом вышел на балкон, покурил, вернулся и сказал: «Я не на тебя». Максим ответил: «Я понял», и это было хуже, чем если бы он обиделся.
В июле позвонил Рустам.
— Серёж. Есть Новосиб. Раз в месяц, длинное плечо, сто пятьдесят с надбавкой. Мужик уходит, место твоё, я тебя первым спросил.
Сергей стоял в кухне и смотрел, как на верёвке за окном сушатся две рубашки — белая школьная и своя, в клетку. Белая была застирана до серого, потому что он всё-таки не сразу разобрался с режимами.
— Не поеду.
— Ты подумай. Я до пятницы держу.
— Да я подумал уже.
Он положил трубку и достал утюг. Утюг был старый, тяжёлый, с плевком воды при нажатии, и Светлана всегда держала под него отдельную простыню. Простыни Сергей не нашёл, постелил полотенце и стал гладить белую рубашку к первому сентября — с воротника, как видел когда-то, потом рукава, и рукава у него вышли с двумя сгибами вместо одного.
Максим заглянул на кухню, посмотрел на рукав и ничего не сказал.
— Криво, — сказал Сергей сам. — Ладно. Ещё раз переглажу.
И перегладил.
