У женщины в раме были мои серьги и моя блузка. Всё остальное пришлось рассматривать внимательнее. Лена держала портрет перед собой, ждала. Муж уже сказал, что красиво. Внучка предложила повесить над комодом. А я смотрела на гладкое лицо, узкий подбородок, одинаково поднятые уголки губ и никак не находила себя.
— Ну, мам? — спросила дочь. — Ты чего молчишь?
— Очень аккуратно сделали.
Она улыбнулась. Решила, что это похвала. Фотосессию Лена подарила мне на шестьдесят пятилетие. Я давно жаловалась, что на семейных снимках всегда стою с краю или вообще не попадаю: то снимаю сама, то несу еду, то отворачиваюсь в неподходящий момент. Дочь нашла студию, фотографа, помогла выбрать одежду. Я сначала отказывалась. Потом согласилась и накануне почти не спала. Представляла белую стену, чужих людей и то, как буду не знать, куда деть руки.
Фотограф оказалась приятной женщиной. Посадила у окна, спросила про серьги. Я рассказала, что купила их на первую хорошую премию, когда ещё работала. Сама купила, не получила от мужа. Тогда долго ходила мимо магазина, наконец вошла и потратила столько, что потом боялась признаться дома. Пока рассказывала, перестала следить за лицом. Смеялась, вспоминала, как муж даже не заметил обновку, хотя я весь вечер поворачивалась к нему нужным ухом. Фотограф тоже смеялась, продолжала снимать.
На маленьком экране показала несколько кадров. Мне понравился один, где я повернулась чуть в сторону и держала ладонь возле щеки. Там была я. Нарядная, непривычно хорошо освещённая, но знакомая. Теперь из рамы смотрела женщина лет на двадцать моложе. Или просто без возраста. Маленькую ямку возле губы убрали, складку на щеке разгладили, шею сделали совсем другой. Я подняла руку к собственному подбородку.
— Похоже? — спросила Лена.
Я не ответила сразу. Муж кашлянул, внучка отвлеклась на телефон. На столе остывал чай. Все уже похвалили подарок, одна я задерживала общий приятный вечер.
— Лицо очень изменили, — сказала я наконец.
— Так это обработка. Я попросила сделать красиво.
— А без этого было некрасиво?
Лена сразу напряглась.
— Мам, не начинай. Конечно, красиво. Просто здесь лучше.
Я поставила портрет у стены. Не лицом вниз, как потом сказала дочь, а осторожно прислонила, чтобы не упал. Но выглядело всё равно так, будто подарок мне не нужен. Весь вечер мы разговаривали о другом. Лена показывала фотографии внучки, муж спрашивал про работу. Я старалась улыбаться. Перед уходом дочь спросила, повесим ли рамку завтра. Я сказала, что пока подумаю, куда. Уже у двери она обернулась.
— Можно было просто сказать спасибо.
Я сказала. Поздно и не тем голосом.
Ночью несколько раз выходила к портрету. При тусклом свете он выглядел ещё более чужим. Я пыталась представить его над комодом: каждый день смотреть на женщину, которой должна быть довольна, потому что дочь старалась. Стареть мне не нравится. Не буду притворяться. Я могу сердиться на зеркало, выбирать свет, поворачивать голову так, чтобы шея выглядела лучше. На снимках в молодости тоже находила, к чему придраться. То щёки круглые, то живот виден, то волосы не так лежат. Но на этой фотографии меня будто заменили целиком. Я даже улыбалась не так. Ровно, спокойно, без своей привычки чуть щурить один глаз.
Утром позвонила фотографу. Спросила, сохранился ли тот кадр, который мне показывали.
— Конечно. Вам обработка не понравилась?
Я объяснила. Она помолчала, потом сказала, что Лена отдельно просила убрать заметные возрастные изменения. Хотела сделать сюрприз. Фотограф предложила прислать другой вариант, более естественный.
— Только сначала поговорите с дочерью, — попросила она. — Не хочется, чтобы вы опять получили разные ожидания.
Мне не хотелось звонить Лене. Она обиделась, я это знала. Было бы проще тихо перепечатать фотографию и поставить в ту же раму. А потом снова делать вид, что всё нравится и никто ничего не заметил. Позвонила.
— Я хочу другой вариант. Тот, где узнаю себя.
Лена долго молчала.
— Ты всю жизнь просила убрать неудачные фотографии, — сказала она наконец. — На этой ты толстая, на той уставшая, здесь морщины. Я думала, хоть раз сделаю так, чтобы тебе понравилось.
Я села. Она была права. Сколько снимков заставила переснять, сколько просила не показывать! Лена с детства слышала, что мамино лицо почти никогда не годится для фотографии. Теперь выполнила то, что я сама годами требовала, только слишком старательно.
— Я знаю, — сказала я. — Но здесь уже не я. Мне трудно объяснить лучше.
— Я не считала тебя некрасивой, мам.
— Я верю.
И действительно поверила. Не потому, что сразу перестало быть обидно. Просто услышала, как она старалась угадать желание, которое я сама никогда не формулировала одинаково. Другую фотографию мы выбирали вместе. Лена приехала с ноутбуком. Листали долго. Я отвергла несколько кадров, потом рассердилась на себя: опять начинаю. Дочь не торопила. На одном снимке я смеялась над той историей с серьгами. Видны были и складки, и ямка, и мой чуть прищуренный глаз.
— Вот этот, — сказала я.
— Точно?
— Точно.
Лена увеличила. Я уже приготовилась, что начнёт предлагать поправить шею, но она просто проверяла резкость. Потом спросила, не хочу ли я выбрать другую раму. Старая подходила. Мы оставили её. За новую печать заплатила я. Дочь пыталась возразить, я сказала, что подарок — съёмка — мне действительно понравился. С фотографией не договорились. Не надо теперь ей ещё раз тратиться, чтобы доказать, что она хорошая дочь. Лена посмотрела на меня устало.
— Я и не доказываю. Просто хотела порадовать.
Я взяла её за руку. Некоторое время сидели так. Потом она убрала ноутбук и спросила, остался ли чай. Первый портрет мы вынули из рамы вдвоём. Лена смотрела на него и всё-таки сказала, что он красивый. Я согласилась. Красивый. Только вешать его не хотела. Новый муж закрепил над комодом. Отступил, прищурился, попросил посмотреть, ровно ли. Я заметила, что чуть криво. Поправили. Потом он сказал:
— Вот теперь ты.
Я рассмеялась. Он смотрел на фотографию, а я — на него. Мне было приятно, что объяснять не пришлось. Лена ещё несколько дней спрашивала, нравится ли. Я отвечала, что нравится. Один раз добавила, что на фотографии хорошо получились серьги, а она засмеялась: хоть кто-то их наконец заметил.
Недавно пришла подруга. Посмотрела на портрет, сказала, что можно было помоложе сделать. Раньше я бы начала оправдываться, рассказывать про свет, фотографа, просьбу дочери. В тот день просто ответила, что мне нравится так. Подруга пожала плечами и спросила, где купила блузку. Мы пошли на кухню. Разговор о моём лице закончился быстрее, чем я успела к нему приготовиться. Фотографию, которую вынули первой, я не выбросила сразу. Она лежала в папке. На днях достала, посмотрела ещё раз и отложила к ненужной бумаге. Не хотелось хранить её как доказательство, что дочь меня однажды не поняла.
А настоящий портрет висит. На нём я смотрю чуть в сторону, будто кто-то только что сказал смешное. Иногда прохожу мимо, замечаю ту самую складку возле щеки. Потом иду дальше. Мне ещё чайник поставить, дочери позвонить, серьгу найти, которую опять сняла не возле зеркала.
