Когда в доме № 18 прорвало трубу, жильцы сначала решили, что виноват второй подъезд. Во втором подъезде решили, что виновата управляющая компания. Управляющая компания прислала мастера, который сказал, что виновато время. Время оказалось единственным, с кого нельзя было взыскать ущерб.
Вода прошла по стояку с пятого этажа до подвала и залила кладовую, где у трёх семей стояли стиральные машины. Две умерли сразу, третья — старая «Атланта» Нины Аркадьевны — пережила потоп, потому что хозяйка накрывала её клеёнкой даже в сухую погоду. Машину подняли в бывшую колясочную, подключили к уцелевшей трубе и объявили временно общей. Это слово — «общая» — Нина Аркадьевна произнесла так, будто проглотила рыбью кость.
Расписание составили на листе из школьной тетради. Понедельник и четверг — семья директора школы Олега Викторовича с четвёртого этажа. Вторник и суббота — охранник торгового центра Серёжа с первого. Среда и воскресенье — сама Нина Аркадьевна. Пятница оставалась санитарным днём, хотя санитарить в колясочной было нечего, кроме паука в углу и трёх банок неизвестной краски.
Олег Викторович считал расписание разумным, Серёжа — унизительным, Нина Аркадьевна — слишком мягким. Она приклеила над машиной правила: «Карман проверять. Порошок свой. После стирки люк оставлять открытым. Носки считать». Последний пункт вызвал у Серёжи смех.
— Их что, по описи сдавать?
— Носки — начало беспорядка, — ответила Нина Аркадьевна. — Сегодня один потерялся, завтра дом рухнул.
Олег Викторович, директор школы и человек с выражением постоянного педсовета на лице, кивнул. Он любил порядок, пока порядок был составлен не Ниной Аркадьевной. С ней они не здоровались с прошлого лета, когда она пожаловалась, что школьный хор репетирует в открытом окне и «орёт про Родину мимо нот». Олег Викторович ответил, что у неё нет музыкального образования. Нина Аркадьевна после этого купила свисток и во время репетиций подавала тон.
Общая машина проработала без происшествий десять дней. В одиннадцатый, в воскресенье вечером, из люка появилась розовая пена.
Нина Аркадьевна заметила первой. Она стирала белую кружевную скатерть, парадную рубашку Олега Викторовича и серую форму Серёжи. Почему чужие вещи оказались в её день, объяснялось просто: Олегу утром надо было на районное совещание, Серёжа заступал в ночную смену, а Нина Аркадьевна, несмотря на характер, не умела отказывать, если просили достаточно виноватым голосом.
Она распахнула дверцу после окончания цикла и замерла. Рубашка директора стала цвета клубничного йогурта. Форма охранника — сиреневой, особенно карманы. Скатерть выглядела так, будто по ней катался поросёнок.
На дне барабана лежал красный носок.
Нина Аркадьевна взяла его двумя пальцами и подняла на уровень глаз. Носок был мужской, новый, с маленькими жёлтыми молниями. В доме таких носков не могло быть по определению. У Олега Викторовича всё было синее, чёрное и служебное. Серёжа носил спортивные белые. Нина Аркадьевна мужские носки не держала с тех пор, как похоронила мужа двенадцать лет назад, и даже его последние две пары отдала на тряпки.
Она позвонила обоим.
Через пять минут в колясочной стояли трое. Олег Викторович смотрел на розовую рубашку так, будто она сорвала единый государственный экзамен. Серёжа вертел сиреневую форму и хохотал.
— Мне начальник премию даст. Скажет, наконец охрана стала дружелюбной.
— Это не смешно, — сказал Олег Викторович. — У меня завтра выступление перед управлением образования.
— Так и выступите. Цвет снимает агрессию.
Нина Аркадьевна положила носок на табурет. «Чей?» Оба отказались. Олег Викторович заявил, что никогда не покупал одежду с молниями, если это не куртка. Серёжа сказал, что красное ему не идёт, потому что у него лицо и так «как после бани».
— Значит, кто-то врёт, — подвела итог Нина Аркадьевна.
— Или носок был в машине до нас, — предположил директор.
Нина Аркадьевна выпрямилась. «В моей машине постороннего носка быть не могло». С таким же успехом он мог предположить, что у неё в паспорте чужая фотография.
Расследование началось вечером и сразу вышло за рамки носка. Нина Аркадьевна потребовала показать корзины для белья. Олег Викторович отказался пускать её в квартиру. Серёжа пустил, потому что у него в прихожей всё равно лежал велосипед, три гантели и коробка с кошачьим кормом, хотя кошки не было. Нина Аркадьевна увидела коробку и спросила, зачем корм.
— Дворовым выношу.
— А людям вы хамите.
— Люди обычно не мурлычут.
У него действительно не нашлось красных носков. Зато под сушилкой лежала чёрная бабочка с блёстками. Нина Аркадьевна подняла её и посмотрела на Серёжу. Тот выхватил бабочку и сунул в карман.
— Это не моё.
— А чьё?
— Рабочее.
— В охране теперь бабочки?
Серёжа покраснел и заявил, что расследование окончено. Олег Викторович, стоявший в дверях, заметил: «Молнии на носках тоже могут быть рабочими». Серёжа посмотрел на него так, что директор отступил на полшага.
На следующий день Олег Викторович пришёл на совещание в розовой рубашке. Другой у него не было: жена уехала к сестре, а гладить он умел только воротник, и то с одной стороны. Он надел серый пиджак, надеясь скрыть цвет, но в актовом зале было жарко. Когда пришлось снять пиджак, коллеги оживились. Заместительница спросила, не новый ли это имидж. Олег Викторович ответил, что школа участвует в эксперименте по снижению тревожности. К концу совещания две директрисы попросили методические материалы.
Серёжа заступил в сиреневой форме. Начальник охраны долго смотрел, потом сказал: «Хоть пятно от шаурмы теперь не видно». Посетители торгового центра улыбались ему чаще обычного. Одна пожилая женщина даже спросила, где купить такую форму внуку. Серёжа вернулся домой в хорошем настроении и не признался в этом никому.
Нина Аркадьевна пыталась отбелить скатерть. Скатерть была старой, тяжёлой, с узором в виде виноградных листьев. Её связала свекровь к свадьбе Нины Аркадьевны, и хозяйка доставала её раз в год — на день рождения мужа, хотя мужа давно не было. Она накрывала стол, ставила селёдку, две рюмки, потом одну убирала обратно. Никто в доме об этом не знал. Все считали, что Нина Аркадьевна стирает кружево из любви к порядку. Скатерть не белела. Она оставалась нежно-розовой, как чужая молодость.
К вечеру возле стиральной машины появилось новое объявление: «Виновнику вернуть испорченные вещи или компенсировать ущерб». Под ним Серёжа приписал: «Носок находится у следствия». Олег Викторович зачеркнул «следствия» и написал «ответственного хранителя». Нина Аркадьевна сорвала лист и повесила новый, без возможности комментариев.
Но дом уже заинтересовался. Соседка с третьего этажа видела красный носок на фотографии в домовом чате и уверяла, что похожие продаются в киоске у рынка. Пенсионер Борис Львович заявил, что это турецкий бренд и носок дорогой. Подростки решили, что молнии означают принадлежность к рок-группе. Кто-то написал: «Проверьте директора, тихие всегда чудят». Олег Викторович потребовал удалить сообщение, чем только укрепил подозрения.
В среду пропажа обнаружилась у Серёжи. Не носок — вторая бабочка. Он искал её перед вечерней сменой, перевернул всю квартиру и в конце концов спустился к машине. Там Нина Аркадьевна гладила скатерть прямо на раскладной доске, будто сторожила место преступления.
— Вы не видели чёрную бабочку? — спросил он.
— Видела одну у вас.
— Их две.
Нина Аркадьевна подняла брови. Серёжа постоял, потом сдался. По вечерам после охраны он подрабатывал ведущим детских праздников. Не аниматором в костюме медведя, как сразу уточнил, а ведущим: конкурсы, музыка, фокусы. Бабочки были частью костюма. Носки тоже могли бы быть, но не эти.
— Почему скрываете? — спросила Нина Аркадьевна.
— Потому что люди идиоты. Узнают, начнут просить показать фокус в лифте.
— А вы умеете?
Серёжа достал из её рукава монету. Нина Аркадьевна вздрогнула и рассердилась сильнее, чем собиралась. Но монету оставила на гладильной доске.
Олег Викторович пришёл позже с пакетом. Внутри лежала новая белая рубашка для себя, новая серая футболка Серёже и кремовый отрез ткани Нине Аркадьевне.
— Это не кружево, — сказала она.
— Кружево такого качества сейчас не найти.
— Значит, не надо было портить.
— Я не портил.
— Тогда зачем купили?
Олег Викторович снял очки. Оказалось, без них лицо у него не строгое, а усталое. Он признался, что перед стиркой сунул в карман рубашки маленький красный платок. Не носок. Платок дала ему учительница литературы перед совещанием, чтобы он выглядел «не как инструкция к огнетушителю». Он вытащил платок, но мог что-то не заметить в корзине.
Нина Аркадьевна сразу заинтересовалась учительницей литературы. Олег Викторович попросил не превращать бытовую аварию в личное дело. Серёжа широко улыбался. Директор добавил, что жена уехала к сестре не на неделю, как все думают, а насовсем. Они решили пожить отдельно. Розовая рубашка оказалась меньшей из его проблем.
Теперь подозреваемых стало двое с половиной. Серёжа скрывал бабочки, директор — платок и семейную трещину, Нина Аркадьевна — назначение скатерти. Каждый был уверен, что его тайна уважительная, а чужая смешная.
Разгадка пришла в пятницу, санитарный день. Мастер из управляющей компании явился проверить слив. Молодой, огромный, с татуировкой молнии на шее. Он открыл фильтр машины, вытащил монеты, пуговицу и второй красный носок с жёлтыми молниями.
— О, нашёлся, — обрадовался мастер. — Я их после футбола в карман спецовки сунул. Когда машину переносили, форму здесь кинул. Видать, один в барабан попал, второй в фильтр.
Нина Аркадьевна медленно повернулась к нему.
— Вы стирали свою форму в моей машине?
— Да не стирал. Она рядом лежала.
— А носок сам залез?
Мастер посмотрел на троих жильцов и понял, что признание опаснее прорыва трубы. Он предложил оплатить отбеливатель. Олег Викторович потребовал новую рубашку. Серёжа — моральный ущерб, хотя его форма ему уже нравилась. Нина Аркадьевна молча протянула мастеру розовую скатерть.
— Так она красивая, — сказал он. — Чего вы?
И именно это её добило. Она взяла скатерть обратно, сложила один раз, второй и вдруг засмеялась. Не потому, что было весело. Просто все последние дни они таскали наружу свои маленькие тайны, подозревали друг друга, писали объявления, а виновником оказался человек, который даже не понимал размера бедствия. Серёжа подхватил смех. Олег Викторович держался дольше всех, но когда мастер спросил, можно ли забрать носки, тоже не выдержал.
Компенсацию всё-таки взыскали: мастер купил Нине Аркадьевне новый набор белых салфеток, Олегу Викторовичу — рубашку, Серёже — средство для цветного. Управляющая компания ничего не компенсировала и в отчёте написала: «Конфликт урегулирован силами жильцов».
После ремонта семьи снова разнесли машины по кладовым. Общую «Атланту» Нина Аркадьевна вернула себе. Расписание сняли, объявления выбросили. Олег Викторович продолжал здороваться с ней сухо, но школьный хор теперь закрывал окно. Серёжа дважды в месяц приносил кошачий корм и иногда показывал Нине Аркадьевне простые фокусы, хотя она каждый раз говорила, что видит, куда он прячет карту.
На день рождения мужа она впервые накрыла стол розовой скатертью. Поставила селёдку, картошку и одну рюмку. Вторую не стала даже доставать. В дверь позвонили. На пороге стояли Олег Викторович в той самой розовой рубашке и Серёжа в сиреневой форме с чёрной бабочкой. Они держали торт, на котором кремом был нарисован красный носок.
Нина Аркадьевна хотела сказать, что никого не приглашала. Вместо этого отошла в сторону, пропуская их на кухню. Скатерть они заметили сразу, но ничего не спросили. Только Олег Викторович аккуратно снял пиджак, чтобы не закрывать свою рубашку, а Серёжа положил возле тарелки монету, которую когда-то достал из её рукава.
Красные носки мастер так и забрал. Через месяц его видели во дворе: один носок был красный, второй — розовый. Видимо, время всё-таки тоже участвовало.
