Мне было пятьдесят семь, когда я начала делить мужчину с рыжим котом.
Мужчину звали Глеб.
Кота никак не звали, потому что каждый называл его по-своему.
У меня он был Персиком.
У Глеба — Боцманом.
У продавщицы рыбного киоска — Нахалом.
Кот жил между двумя рядами старых домиков у моря. Утром появлялся у меня, ел, спал на синем кресле, потом уходил через окно. Вечером Глеб утверждал, что кот весь день помогал ему чинить сети.
Мы оба считали животное своим.
Друг друга — нет.
Я держала четыре комнаты для отдыхающих. Дом достался после развода: бывший муж забрал городскую квартиру, я — старую постройку у моря. Он был уверен, что через год я продам.
Я отремонтировала крышу, провела воду, покрасила комнаты и начала принимать людей.
Сначала приезжали знакомые. Потом заработали отзывы. Через шесть лет дом кормил меня лучше прежней работы в бухгалтерии.
Глеб жил через два двора.
Ремонтировал лодки, моторы и всё, что приносили с воды. Был женат дважды, теперь жил один. Взрослая дочь приезжала летом с детьми.
Мы знали друг друга давно, но не сближались. Глеб казался мне человеком, который уверен: женщина возле моря существует для того, чтобы готовить уху и восхищаться его руками.
Я казалась ему женщиной, которая выставляет счёт даже за лишнее полотенце.
Рыжий кот изменил наши отношения.
В июне он пришёл ко мне с разрезанной лапой.
Я завернула его в полотенце и повезла к ветеринару. Кот орал, кусался и испортил сиденье машины. В клинике выяснилось: рана неглубокая, нужно обрабатывать и несколько дней не выпускать.
Я закрыла его в кладовой.
Через час пришёл Глеб.
— Отдай Боцмана.
Я сообщила, что Персик остаётся у меня.
Глеб заявил, что кот живёт в его сарае третий год.
Я ответила, что третий год покупаю ему корм и снимаю клещей.
Мы спорили двадцать минут.
Кот сидел между нами, подняв больную лапу, и выглядел единственным взрослым.
Глеб остался помогать.
Он держал животное, пока я обрабатывала рану. Кот вырывался и в конце концов вцепился Глебу в руку.
Я засмеялась.
Глеб тоже.
После этого стал приходить утром и вечером.
Сначала ради кота. Потом приносил продукты, чинил дверцу, которая давно плохо закрывалась, сидел на веранде. Мои постояльцы решили, что он муж.
Я не исправляла, если разговор был коротким.
Глеб начал оставаться на ужин. Потом на ночь.
Рыжий кот спал между нами.
Через месяц я признала, что люблю Глеба.
Не бурно. Мне нравилось слышать, как он кашляет во дворе, как спорит с мотором, как ставит тяжёлую кружку на стол. Нравилось, что рядом со мной он перестал рассказывать старые шутки про женщин и море. Иногда начинал, видел лицо и менял тему.
Глеб сказал о любви иначе.
Предложил соединить дворы.
Между нашими участками стоял невысокий забор. Если убрать две секции, получится общий проход. Кот перестанет прыгать через доски. Глеб сможет приходить, не обходя улицу.
Идея показалась хорошей.
Мы сняли одну секцию.
На следующее утро Глеб принёс через проход ящик с инструментами.
— Пусть здесь стоит. У тебя сухо.
Потом появился старый якорь, который он хотел покрасить. Потом две канистры, моток верёвки и складной стол.
Мой двор начал превращаться в продолжение его мастерской.
Я попросила убрать.
Глеб обиделся. Мы же объединяем жизнь.
Я ответила, что объединили проход, не хозяйство.
Он забрал половину вещей.
Остальные оставил.
В августе приехала его дочь Ксения с двумя детьми.
Раньше они жили у Глеба. Теперь дом оказался тесным: одну комнату он разобрал под склад, в другой протекало окно. Глеб попросил поселить семью у меня.
На неделю.
Сезон был высокий. Свободной оставалась одна небольшая комната, которую я держала для себя, если сдавала весь дом группам.
Я согласилась.
Ксения приехала на три недели.
Не из злого умысла. Дети заболели обычной простудой, потом начались дожди, потом сломалась машина. Она была вежливой, помогала менять бельё, купила продукты.
Но это была моя работа и мой дом.
Глеб заходил через снятый забор без стука. Внуки бегали по двору, постояльцы спрашивали, почему шумно. Кот переселился на крышу сарая.
Я чувствовала, как моя жизнь растворяется в чужой семье.
Однажды утром Глеб привёл мастера.
Они собирались расширить проход и сделать калитку.
Я вышла во двор в халате.
Спросила, кто разрешил.
Глеб удивился.
Мы же давно обсуждали.
Обсуждали проход для кота и людей. Калитку, столбы и перенос моего куста розы не обсуждали.
Мастер уехал.
Глеб сказал, что со мной невозможно строить общее. Каждый сантиметр приходится согласовывать.
— Да.
Он ждал продолжения.
— Каждый сантиметр моего двора нужно согласовывать.
Мы поссорились.
Ксения слышала. Вечером собрала вещи и уехала в гостиницу, хотя я просила не торопиться. Глеб обвинил меня: дочь почувствовала себя лишней.
Я ответила, что лишней почувствовала себя сама.
Он закрыл проход досками.
Рыжий кот оказался на его стороне.
Две недели я его не видела.
По утрам смотрела на синий стул, где обычно лежал Персик. Хотела позвать. Не звала.
Глеб тоже не приходил.
Сезон закончился. Постояльцы разъехались. Дом опустел, море стало серым.
Я работала: стирала занавески, считала расходы, заказывала ремонт крыши. Вечерами сидела на веранде одна.
Однажды услышала мяуканье.
Кот застрял между досками закрытого прохода.
Не физически. Мог обойти вокруг, но хотел пройти привычным путём и орал, упираясь головой в забор.
Я сняла одну доску.
Кот пролез, поел и лёг на кресло.
Через час пришёл Глеб.
Увидел отверстие.
— Для него?
— Для него.
Он сел на ступеньку.
Мы говорили долго.
Глеб считал, что общий проход означает доверие. Если человек постоянно спрашивает разрешения, он остаётся гостем.
Я считала, что доверие не отменяет вопроса.
Мой дом был первым местом, которое я построила по собственному решению. В браке мы жили в квартире мужа. Мебель выбирала его мать, дачу — он, отпуск — работа. После развода я несколько лет училась не объяснять, почему хочу покрасить дверь синей.
Глеб этого не знал.
Я не рассказывала.
Его дом тоже был не просто жильём.
После второго развода он остался там один. Дочь считала, что отец превратился в человека, которого нужно навещать и обслуживать. Глебу хотелось показать: у него есть женщина, общий двор, семья.
Показать быстрее, чем мы успели её построить.
Он спросил, что делать с забором.
Я ответила:
— Оставить одну доску снятой.
Так и сделали.
Через отверстие проходил кот. Люди ходили через улицу и стучали в калитку.
Глеб снова начал приходить.
Не каждый день.
Иногда ночевал, иногда уходил к себе. Ксения приезжала на выходные и жила у отца после ремонта комнаты. Ко мне заходила пить кофе.
Однажды спросила, почему мы с Глебом не съедемся.
Я сказала:
— Мы живём рядом.
Ей ответ не понравился, но она промолчала.
Весной Глеб заболел обычной простудой. Лежал дома, отказывался от врача, требовал чай. Я носила еду через улицу.
Кот ходил через отверстие.
Утром был у меня, вечером у него.
Когда Глеб поправился, снова предложил убрать забор.
Я посмотрела на куст розы, который цвёл возле досок.
— Нет.
Он кивнул.
Через месяц поставил с моей стороны маленькую деревянную полку. Спросил заранее. На полке лежал запасной ключ от его дома — в коробочке, закрытой от дождя.
Я положила рядом свой.
Только для экстренных случаев.
Пользовались редко.
Рыжий кот состарился, стал тяжелее и перестал прыгать через высокий забор. Отверстие расширили на ширину его боков.
Глеб хотел сделать аккуратную дверцу.
Я согласилась.
Дверцу покрасили в синий цвет.
Кот проходил, не замечая.
Люди продолжали обходить по улице.
