На семейных праздниках Валентина Андреевна не любила слушать про Катины успехи.
Катя была дочерью её старшей сестры. В детстве Валентина часто забирала её из школы, водила в музыкалку, давала деньги на сапоги, когда у сестры с мужем было туго. Катя выросла, уехала в Москву, закончила какие-то курсы, стала выступать на конференциях, вести проекты, летать в командировки и присылать фотографии из городов, названия которых Валентина Андреевна произносила с недоверием.
— Опять наша Катя где-то на сцене, — говорила родственница Люба, показывая телефон. — Смотри, какая молодец.
На фотографии Катя стояла с микрофоном. Чёрный костюм, светлая блузка, уверенная улыбка. За спиной экран с английскими словами. Валентина смотрела и говорила:
— Красиво стоять не мешки ворочать.
Родные смеялись неловко. Все знали: тётя Валя “колючая”, но добрая. Катя тоже смеялась, когда приезжала.
— Тёть Валь, ты как всегда.
— А что? Я правду говорю. У вас сейчас работа — поговорить красиво.
— Иногда и это работа.
— Конечно. Особенно если платят за воздух.
Катя не спорила. Обнимала Валентину, привозила ей хороший чай, крем для рук, билеты на концерт, на который тётя всё равно не шла. Валентина складывала подарки в шкаф и ворчала, что нечего тратить деньги. Но родственникам потом говорила: “Катя привезла. Дорогущий, наверное”.
Ей было пятьдесят девять. Работала она администратором в районной поликлинике. Не в регистратуре, выше. Знала врачей, расписания, жалобы, скандалы, кто кого прикрывает и у кого муж в департаменте. В молодости она мечтала стать переводчицей. Даже поступила на вечернее отделение, но после тяжёлого года в семье ушла работать на полный день. Потом вышла замуж, родила, помогала сестре, тащила быт, а слово “потом” стало её любимой отговоркой.
Английский остался в старой тетради, которую она иногда доставала и закрывала почти сразу.
Катина жизнь раздражала её не богатством. Богатство можно было бы презирать легче. Раздражала свобода. То, как Катя говорила: “Я выбрала”, “я отказалась”, “мне предложили”, “я решила”. Валентина Андреевна за всю жизнь почти ничего не “решала”. Она “надо было”, “так получилось”, “куда деваться”.
На юбилее двоюродной сестры Катя села рядом с ней. Уставшая после дороги, но радостная.
— Тёть Валь, я в сентябре еду в Прагу выступать.
— Опять выступать?
— Да.
— Всё рассказываешь людям, как жить?
Катя положила вилку.
— Нет. Рассказываю, как мы делали проект.
— А дома когда будешь? Или у вас теперь дом — аэропорт?
За столом стало тише. Любина дочь начала срочно наливать сок ребёнку, хотя ребёнок сок не просил. Катя посмотрела на тётю внимательно.
— Ты всегда так говоришь, когда я делюсь хорошим.
— Я говорю, чтобы ты землю под ногами не потеряла.
— Или чтобы я радость потеряла?
Валентина хотела ответить резко, но слова застряли. Катя сказала это не грубо. Больше устало.
После праздника они оказались вдвоём на балконе. Внизу темнел двор, пахло жареным луком из соседней квартиры и мокрым асфальтом. Из комнаты доносились голоса, кто-то смеялся над старой фотографией.
— Ты на меня злишься? — спросила Катя.
— Много чести.
— Тёть Валь.
Валентина стояла у перил, сжимая пальцами край балконной рамы. Краска давно облупилась, под ногтем осталась белая крошка.
— Ты думаешь, я выпендриваюсь? — продолжила Катя. — Когда рассказываю?
— А как это выглядит?
— Как моя жизнь.
Валентина усмехнулась:
— Удобная у тебя жизнь.
Катя молчала несколько секунд.
— Удобная? Я в прошлом году почти не спала три месяца. Я боюсь перед каждым выступлением. Меня там тоже могут растоптать. Просто я потом всё равно выхожу.
Вот это “выхожу” больно ударило. Валентина вспомнила себя в двадцать два. Как стояла у двери института с заявлением на восстановление, которое так и не подала. Как думала: сейчас не время, дома свои проблемы, денег нет, на работе попросили выйти в две смены. Как сказала себе: потом. Потом оказалось словом, в котором можно прожить чужую версию жизни.
— Я тоже могла, — сказала Валентина неожиданно для себя.
Катя повернулась.
— Что?
— Неважно.
— Важно.
Валентина резко вздохнула. В комнате за стеной опять засмеялись, и этот смех вдруг показался ей чужим, как шум из другой квартиры.
— Я на переводчика училась. Немного. До тебя, кстати.
— Я не знала.
— Никто не знает. Чего рассказывать? Бросила и бросила.
— Почему?
— Потому что надо было. Всегда что-то надо было.
Катя не стала говорить “жаль”. И правильно. Жалость бы Валентина не выдержала.
— И поэтому ты злишься на меня? — тихо спросила племянница.
Валентина хотела сказать: “Не выдумывай”. Это было бы легче. Но вдруг устала от лёгкого.
— Нет. Я злюсь не на тебя. На то, что ты выходишь, а я тогда не вышла. А потом столько лет делала вид, что сцена мне смешна.
Катя молчала. Валентина впервые увидела в её лице не самоуверенность, а осторожность. Будто Катя боялась спугнуть правду, которую тётя наконец выпустила.
— Ты думаешь, поздно? — спросила Катя.
Валентина рассмеялась:
— В пятьдесят девять на переводчика? Конечно поздно.
— Не на переводчика. Хотя бы перестать ненавидеть тех, кто дошёл до своей двери.
Фраза была дерзкая. Но не обидная. Валентина хотела фыркнуть, а вместо этого вдруг почувствовала, что глаза мокрые. Она отвернулась.
На следующий день Катя прислала ей ссылку на бесплатные занятия английским для взрослых при библиотеке. Валентина сначала разозлилась. “Вот, уже воспитывает”. Удалила сообщение. Через час восстановила. Три дня не открывала. Потом всё-таки открыла.
На первое занятие она не пошла. На второе тоже. На третье пришла и села у двери, чтобы в случае чего быстро уйти. В группе были женщины её возраста, один мужчина с военной выправкой и преподавательница, которая говорила медленно и не делала вид, что взрослые ученики — дети.
Валентина повторяла простые фразы и чувствовала себя смешной. Слишком поздней. Слишком деревянной. Но когда произнесла “I am here”, почему-то стало тесно в груди. Я здесь. Не тогда, не в той жизни, не на той сцене. Но здесь.
Осенью Катя снова приехала. На этот раз за столом родственники опять начали спрашивать её про поездку, доклад, самолёты. Валентина слушала молча. Когда Катя сказала, что страшно волновалась перед залом, Валентина не удержалась:
— И как вышла?
Катя посмотрела на неё. Улыбнулась не победно, а тепло.
— Ноги тряслись. Вышла.
— Правильно, — сказала Валентина. — Раз дошла до двери, нечего в коридоре жить.
За столом никто не понял, почему Катя вдруг перестала улыбаться и быстро моргнула. Валентина тоже отвернулась к окну. Ей не стало легко. Она не простила себе всех “потом”. Не превратилась в мудрую тётю, которая радостно хлопает чужим победам. Зависть не уходит от одного честного разговора. Но теперь она знала её имя.
И когда Катя в конце вечера обняла её, Валентина впервые не сказала: “Ну всё, не мни меня”. Просто постояла в этих объятиях лишнюю секунду.
Чужая победа не стала её поражением. Это оказалось трудно принять. Но уже возможно.
