Виктор Степанович пришёл в сторожку в шесть, как всегда. Ключ провернул один раз, потом ещё половину — замок капризничал с осени. Внутри пахло железом от печки и старой ветошью, которой Костик, дневной сторож, вытирал руки после машин. Костик сидел за столом, доедал пельмени из кастрюли.
— Витя, ты рано.
— По часам.
— По часам ты в шесть. Сейчас без десяти.
— Значит, я на десять минут живее.
Костик хмыкнул, отставил кастрюлю. Виктор Степанович снял пуховик, повесил на гвоздь у двери — гвоздь был его, вбил семь лет назад. Сел на табурет, взял журнал в клеёнчатой обложке. Журнал вёл он один. Кто въехал, кто выехал, у кого свет горел ночью, у кого замок сбит. Собрание кооператива каждый апрель начиналось с журнала.
— Что за день?
— Тихо. Валера из шестнадцатого приезжал за колёсами. Ключ от общего сортира кто-то опять не сдал.
— Кто?
— Не знаю. Утром висел.
Виктор Степанович записал: «Ключ от сан. пункта не сдан, время не установлено». Почерк у него был крупный, с наклоном вправо. Ручка синяя, шариковая, третья за зиму.
Костик оделся, забрал кастрюлю.
— До завтра.
— Иди уже.
Дверь хлопнула. Виктор Степанович один раз обошёл сторожку взглядом: печка, чайник, календарь за прошлый год, который он не снял, потому что фотография была хорошая — река у Селижарова. Печку он топил сам, дрова колол сам. За семь лет никто в сторожке ничего не переставил без его согласия. Однажды Костик передвинул табурет к окну, и Виктор Степанович на следующий день переставил обратно, ничего не сказав. Костик тоже ничего не сказал. Так и жили.
На собрание оставалось меньше суток. Собрание — это в клубе, бывшей библиотеке возле правления, где стулья со скрипом и лампочка мигает над сценой. Каждый апрель одно и то же: взносы, ворота, кто-то жалуется на бурьян, кто-то — на подростков с квадроциклами. Виктор Степанович выходил четвёртым по списку — с журналом. Читал по строчкам. Слушали внимательно, потому что если в журнале твой номер, тебе потом на собрании отвечать.
В восемь вечера он вышел на обход. Взял фонарик, хотя было ещё видно. Прошёл первый ряд, второй, свернул к третьему. Возле восемнадцатого бокса стоял «Соболь» без номеров, крашеный кустарно. Виктор Степанович знал эту машину — она принадлежала Якову из двадцать первого.
Яков был из тех, из-за кого собрания шли до полуночи. Спорил по каждой копейке, орал, что взносы «прожирают», что старший специально задерживает вывоз мусора, чтобы «на разнице сесть». Виктор Степанович его не переносил. Не потому что Яков был неправ — иногда был. А потому что орал так, будто впервые видит собрание за сорок лет.
Ворота восемнадцатого бокса были подняты наполовину. Внутри горела лампа на длинном шнуре. Виктор Степанович подошёл ближе, из привычки прикинул номер — восемнадцатый, Николай Иванович, тот, что умер в декабре. Бокс с тех пор стоял закрытым. Ключ был у сына, а сын жил в Твери и ни разу не приехал.
Из-под ворот вышли две ноги в резиновых сапогах. Потом руки — с чем-то тяжёлым. Яков вытащил сварочный аппарат, старый, «ВД-306», с толстым кабелем, свёрнутым восьмёркой. Поставил на землю. Разогнулся, вытер лоб рукавом. Виктор Степанович стоял метрах в пяти, за угловым столбом.
Яков его не увидел. Наклонился обратно под ворота, зашуршало. Через минуту вынес ещё коробку — с электродами, судя по звуку. Поставил рядом с аппаратом. Постоял, посмотрел по сторонам, поправил кепку.
Виктор Степанович отступил на шаг. Ветка треснула под ботинком.
Яков обернулся. Секунду смотрел прямо, потом узнал.
— Витя.
— Яша.
Больше ничего не сказали. Яков стоял над аппаратом. Виктор Степанович держал фонарик, но не включал. Свет из бокса падал Якову на лицо снизу, тени лежали неправильно, будто у него запали щёки.
— Николай тебе разрешил?
— Николай умер.
— Сын?
— Сын не берёт трубку.
— И что?
Яков посмотрел на аппарат, потом опять на Виктора Степановича.
— Аппарат мой. Я ему в позапрошлом году отдал, он попросил. Мой это, Витя. Я тебе паспорт покажу, там моя фамилия, я его в девяносто восьмом покупал.
— Показывай.
— Дома. Завтра принесу.
— Значит, завтра.
— Мне сегодня надо.
— Зачем?
Яков не ответил. Смотрел в сторону. У него на левой руке был след от старого ожога, розовый, идущий от запястья к локтю. Виктор Степанович видел этот ожог сотни раз, потому что Яков летом ходил в футболке и не прятал руку.
— Внук приезжает, — сказал Яков наконец. — На неделю. Хотел с ним ворота у себя переварить, старые.
— Внук — это довод?
— Не довод. Правда.
Они помолчали. Где-то во втором ряду залаяла собака, потом стихла. Виктор Степанович чувствовал в кармане ручку, ту самую синюю, третью за зиму. Он всегда носил её с собой — писал в журнал прямо на обходе, не откладывая.
— Записывай, — сказал Яков. — Я не побегу.
— Знаю.
Яков сел на корточки рядом с аппаратом. Не для того чтобы что-то с ним делать, а просто сел — устало, коротко. Виктору Степановичу вдруг стало заметно, что Яков постарел. Не как все стареют, а рывком, будто за одну зиму.
Виктор Степанович развернулся и пошёл к сторожке. Не спеша. Фонарик так и не включил.
В сторожке было тепло. Он снял пуховик, сел за стол, открыл журнал на текущей странице. Часы на стене показывали двадцать один десять. Он взял ручку. Записал: «20:47. Восемнадцатый бокс, ворота подняты. Вынесен сварочный аппарат “ВД-306”, коробка с электродами». Дальше должна была идти строка «выносил» и фамилия.
Он подержал ручку над бумагой.
Виктор Степанович вписал свою фамилию.
Аккуратно, с наклоном вправо, как всегда. Инициалы после фамилии. Поставил точку.
Посидел минуту. Потом закрыл журнал, положил его на угол стола, где всегда лежал. Достал чайник, налил воды из бутылки, поставил на печку. Печка гудела. За окном стало совсем темно.
На собрание он пришёл в среду, к семи. Клуб был почти полный: в кооперативе больше двухсот боксов, но ходило человек пятьдесят, всегда одни и те же. Яков сидел в третьем ряду, рядом с женой. Жена держала пакет с термосом. Яков смотрел прямо, ни на кого.
Председатель, Пётр Викторович, объявил повестку. Взносы. Вывоз. Ворота. Виктор Степанович — с журналом. Виктор Степанович встал.
Читал по строчкам, как всегда. Февраль, март. У кого свет горел, у кого замок сбит. Дошёл до восемнадцатого бокса. Прочёл, что вынесен аппарат. Прочёл, кем.
По залу прошло движение. Кто-то повернулся к соседу, кто-то к Якову. Яков смотрел в пол.
Пётр Викторович помолчал.
— Витя, это ты сам про себя пишешь?
— Пишу.
— В каком смысле?
— В прямом.
— Николая сын в курсе?
— Не знаю.
— А чего взял?
— Так получилось.
По залу пошёл гул. Кто-то сказал: «Витя, ты чего», кто-то сзади усмехнулся. Валера из шестнадцатого встал.
— Пётр Викторович, я вот скажу. У нас старший семь лет журнал вёл, и вдруг такое. Может, он что-то путает.
— Не путаю, — сказал Виктор Степанович.
— Значит, ключи от сторожки надо забрать.
— Забирайте.
Он сказал это спокойно, будто про соль на столе. Достал из внутреннего кармана связку — два ключа от сторожки, один от общего сарая, один от щитка. Положил на край сцены. Ключи звякнули.
Голосовали руками. За — почти все. Против — трое, включая Якова. Яков поднял руку резко, не глядя по сторонам, будто протестовал не против решения, а против чего-то другого, чему у него не было названия.
Пётр Викторович попросил Виктора Степановича передать журнал. Он передал. Обложка у журнала за семь лет стёрлась по углам, клеёнка потрескалась. Пётр Викторович положил его на стол рядом с графином.
— Сядь, Витя.
Виктор Степанович сел. Не в первый ряд, где сидел раньше, а в четвёртый, у прохода. Собрание пошло дальше: взносы, вывоз, ворота. Он слушал, но не записывал. Записывать было нечем — ручка осталась в кармане, но журнала уже не было.
Домой он пошёл пешком. От клуба до кооператива минут двадцать. Через мост, через пустырь, мимо старой водокачки. На пустыре было темно, но Виктор Степанович знал дорогу так, что не думал о ней.
У ворот кооператива он остановился. Прошёл вдоль забора до сторожки. Внутри горел свет — Костик уже принял смену. Виктор Степанович подошёл к окну, посмотрел. Костик сидел за столом, читал газету. На печке стоял его чайник. Табурет был у окна, тот самый, который Виктор Степанович семь лет назад переставил обратно.
Он постоял у окна минут пять. Не постучал. Развернулся и пошёл вдоль третьего ряда, к своему шестому боксу.
В боксе было холодно. Он сел на старое кресло у верстака, не снимая пуховика. Достал из кармана связку домашних ключей, посмотрел на них, убрал обратно. В кармане, кроме ключей, лежала синяя ручка. Он вынул её, положил на верстак рядом с тисками. Ручка покатилась и остановилась у самого края.
За стеной, в седьмом боксе, кто-то заводил машину. Мотор долго не хотел, потом схватился. Уехал.
Виктор Степанович сидел ещё долго. В боксе не было печки, но пуховик держал тепло. Он подумал, что надо бы встать, закрыть ворота изнутри и идти домой. Дома жена, поздний ужин, телевизор, который она смотрит без звука. Он встал, но не сразу пошёл к воротам. Сначала подошёл к верстаку, взял ручку и положил её в карман. Обратно. На место.
Потом закрыл бокс и пошёл домой через кооператив, не заходя в сторожку.
