Мы с женой отдыхали у тещи. Но ночью она пришла ко мне...
Всё началось в тот вечер, когда я, Дима, вернулся домой в нашу двушку на окраине Алматы, где мы жили с женой Катей и её мамой Светланой Викторовной. Три года брака — тот самый срок, когда кажется, что в спальне уже всё перепробовано: от романтических свечей до спонтанных экспериментов после бутылки вина из соседнего ларька. Но в тот вечер Катя, моя Катя, с её хитрой улыбкой и ямочками на щеках, предложила нечто, от чего я чуть не уронил пакет с продуктами. Она стояла у плиты, помешивая плов, и вдруг сказала:
— Дим, а давай я тебя свяжу и глаза завяжу.
Я прищурился, скидывая кроссовки и бросая куртку на диван.
— Ну, будет прикольно. Не ломай кайф, соглашайся, — подмигнула она.
В её голосе звучала загадка, будто это не просто игра. Я пожал плечами: Катя всегда умела заводить меня с пол-оборота. Да и после рабочего дня в офисе хотелось чего-то, что выбьет из рутины. В спальне ещё висели обои с ромашками, наклеенные сразу после свадьбы. Катя ловко привязала мои руки к спинке кровати старым кожаным ремнём, а на глаза нацепила шёлковую косынку — свадебный подарок её мамы, пахнущий лавандой.
— А рот я тебе заклею, — хихикнула она. — А то Светлана Викторовна опять будет ныть, что мы орём.
Да, мы жили с тёщей. Светлане Викторовне сорок, но выглядит она так, что мужики оборачиваются, а продавцы делают скидки. Высокая, с точёной фигурой и уверенным взглядом. Иногда мне казалось, что они с Катей как сёстры, только тёща будто знала какой-то секрет, до которого моя жена ещё не дошла.
Жить с ней было непросто: то ворчала из-за сериалов, то намекала, что пора съезжать, то оставляла записки про мусор. Но в целом ладили — особенно благодаря её фирменным чебурекам.
Катя вышла, хлопнув дверью. Я услышал шаги по скрипучему паркету — и сразу понял: что-то не так. Ритм другой, дыхание глубже. Часы тикали, показывая два ночи. В хрущёвке кроме нас троих никого быть не могло. Руки связаны, глаза закрыты, а она тихо постанывала, будто нарочно скрывая голос. «Хитро придумано», — подумал я. Но они не учли одного. Запах. Не Катин — лёгкий и цветочный, а терпкий, с нотками сандала. Такие духи я сам подарил тёще, купив их в дьюти-фри по дороге из Турции. Сердце заколотилось. Светлана Викторовна? Или я схожу с ума? Я решил не подавать виду. Если это Катя — она хочет меня подловить. Если тёща — это уже совсем другая история.
Прошло минут двадцать. Я не выдержал, открыл глаза и увидел… потолок.
Косынка лежала рядом на подушке. Ремень, которым Катя стянула мои запястья, был расстёгнут. Дверь спальни приоткрыта, в коридоре горел тусклый ночник, а у кровати никого не было.
Я сел, чувствуя, как по спине ползёт холод.
Не сон. Точно не сон.
На простыне осталась неглубокая вмятина, словно кто-то только что поднялся. В воздухе ещё держался сандаловый запах духов Светланы Викторовны. А на полу, возле тумбочки, блестело что-то маленькое.
Серьга.
Тонкая золотая дуга с зелёным камнем.
Я знал её. За ужином серьги были на тёще. Она часто поправляла левую, потому что застёжка плохо держалась. Я поднял украшение двумя пальцами и сразу услышал за дверью тихий шорох.
— Катя? — позвал я.
Никто не ответил.
В квартире стояла такая тишина, что гудение холодильника казалось далёким поездом. Я вышел в коридор. Дверь в комнату Светланы Викторовны была закрыта. Из кухни тянуло остывшим пловом. На стене часы показывали не два ночи, как мне казалось раньше, а без четверти одиннадцать.
Я остановился.
Мы легли около десяти. Значит, прошло не двадцать минут. Максимум сорок пять.
Но почему мне запомнилось тиканье часов и цифра два?
Я толкнул дверь кухни. Катя сидела за столом спиной ко мне, положив голову на руки. Рядом стояла чашка нетронутого чая.
— Ты чего ушла? — спросил я.
Она вздрогнула и резко обернулась.
Лицо у неё было бледное. Глаза красные, будто она плакала.
— Ты уже развязался?
— Как видишь.
Катя провела ладонью по щеке.
— Прости. Дурацкая была идея.
— Где твоя мама?
Она посмотрела в сторону коридора.
— Спит, наверное.
Я положил серьгу на стол.
Зелёный камень тихо стукнул о клеёнку.
Катя уставилась на него, и я заметил, как дёрнулся уголок её рта.
— Это откуда?
— Возле кровати нашёл.
— Наверное, мама заходила днём.
— В спальню?
— Откуда я знаю, Дим?
Ответ прозвучал слишком резко. Катя отвела глаза, взяла чашку и тут же поставила обратно. Руки у неё дрожали.
— Что происходит? — спросил я. — Ты меня связала, ушла, потом кто-то вошёл. Я почувствовал запах духов твоей матери. Теперь нахожу её серьгу. И ты сидишь здесь так, будто случилось что-то страшное.
Катя медленно поднялась.
— Ничего не случилось.
— Не ври.
— Я не вру.
— Тогда посмотри мне в глаза.
Она посмотрела. Всего на секунду.
И заплакала.
Не красиво, как в кино, когда одна слеза скользит по щеке. Её будто прорвало. Катя зажала рот ладонью, согнулась, уткнулась лбом мне в грудь. Я обнял её машинально, но внутри уже поднималось тяжёлое, мерзкое подозрение.
— Это была она? — тихо спросил я.
Катя отшатнулась.
— Что?
— Твоя мать. Это была она?
На кухне хлопнула форточка. С улицы донёсся визг тормозов, потом чей-то смех.
Катя вытерла лицо рукавом.
— Ты всё не так понял.
— А как я должен был понять?
— Она не…
Катя не договорила.
Из коридора раздался голос Светланы Викторовны:
— Хватит.
Она стояла в дверях в длинном тёмном халате. Волосы распущены, лицо усталое и непривычно старое. В правом ухе серьга была, в левом — нет.
Я ожидал чего угодно: оправданий, нападения, насмешки. Но она подошла к столу, взяла серьгу и сжала в кулаке.
— Всё закончилось, — сказала она Кате. — Ты обещала.
Катя побелела ещё сильнее.
— Я ничего не обещала.
— Обещала, когда вернулась из больницы.
— Не трогай больницу.
— А что мне оставалось делать? Смотреть, как ты снова сходишь с ума?
Слова повисли между нами.
Я перевёл взгляд с жены на тёщу.
— Какая больница?
Катя прижала руки к вискам.
— Мама, замолчи.
— Нет, — ответила Светлана Викторовна. — Уже поздно молчать.
Она села напротив меня и положила серьгу на стол.
— В спальню заходила я. Но не для того, о чём ты думаешь.
— А для чего?
— Чтобы тебя развязать.
— Почему тайком?
Светлана Викторовна посмотрела на дочь.
— Потому что Катя попросила меня войти к тебе в её халате и с её духами. Хотела проверить, узнаешь ли ты её.
— Что за бред?
— Вот именно, — устало сказала тёща. — Бред.
Катя вдруг схватила чашку и швырнула её в стену.
Фарфор разлетелся белыми осколками. Чай стекал по обоям коричневыми полосами.
— Вы обе решили сделать из меня идиота? — спросил я.
Катя засмеялась. Тихо, сдавленно, совсем не своим голосом.
— Из тебя? Дим, здесь не ты идиот.
Она опустилась на табурет.
— Скажи ему, мама. Теперь уж рассказывай всё. Ты же этого хотела.
Светлана Викторовна долго молчала, затем поднялась и пошла в свою комнату. Вернулась с картонной коробкой из-под обуви. Поставила передо мной.
Внутри лежали фотографии, больничные выписки, детский браслет с выцветшей надписью и несколько кассет для старого диктофона.
На верхней фотографии были две девочки лет десяти. Одинаковые платья, одинаковые банты, похожие лица. Одна улыбалась широко и вызывающе. Вторая смотрела исподлобья, будто фотограф ей не нравился.
Я узнал Катю сразу.
Только не понял, какая из двух — она.
— У меня была сестра? — прошептала Катя.
Я поднял голову.
— Была?
— Близнец, — сказала Светлана Викторовна. — Лера.
Катя закрыла глаза.
— Не была. Есть.
— Катя…
— Есть!
Она ударила ладонью по столу так сильно, что коробка подпрыгнула.
Я почувствовал, как внутри всё опускается. На свадьбе не было ни сестры, ни разговоров о ней. За три года Катя ни разу не упоминала близнеца.
— Где она? — спросил я.
Светлана Викторовна провела пальцами по фотографии.
— Лера погибла семнадцать лет назад.
— Врёшь, — сказала Катя.
— Ты сама это видела.
— Я видела воду. Я видела куртку. Тела я не видела.
— Тебе было одиннадцать лет.
— И я прекрасно всё помню.
— Нет, — ответила мать. — В том-то и беда. Ты не всё помнишь.
Она достала из коробки тонкую папку и протянула мне. На первой странице стояла печать детского психоневрологического центра. Имя: Екатерина Андреевна Тарасова. Диагноз был написан длинно и непонятно, но несколько слов я разобрал: диссоциативные эпизоды, провалы памяти, замещение личности.
— После гибели Леры Катя несколько месяцев называла себя её именем, — сказала Светлана Викторовна. — Копировала её жесты, походку, голос. Иногда просыпалась и не знала, кто она. Врачи сказали, что так психика защищается от травмы.
Катя сидела неподвижно.
— Почему ты мне не сказала? — спросил я.
— Потому что я здорова.
— Два месяца назад ты снова попала в больницу, — напомнила мать.
— Я была в санатории.
Я посмотрел на жену.
В апреле она действительно уезжала почти на три недели. Сказала, что врач посоветовал восстановить нервы после выгорания. Телефон часто был выключен, но я не придал значения.
— Ты была в клинике?
— Дим, послушай…
— Ты была в клинике?
Она кивнула.
Мне стало трудно дышать. Не из-за диагноза. Из-за лжи. Я вспомнил все наши разговоры по вечерам, её рассказы о прогулках, бассейне, женщине из Караганды, которая храпела в соседней комнате. Она выдумала целый мир, чтобы спрятать правду.
— Что было сегодня? — спросил я.
Светлана Викторовна сцепила пальцы.
— Катя несколько недель говорит, что Лера вернулась.
— Она не говорит, — возразила жена. — Она приходит.
— Куда?
Катя посмотрела на меня.
— Сначала во сне. Потом в зеркалах. Иногда я слышу, как она ходит по квартире. А три дня назад нашла её записку.
Она полезла в карман домашних брюк и достала сложенный вчетверо листок.
На нём детским почерком было написано: «Ты взяла мою жизнь. Теперь я возьму твою».
— Это твой почерк, — сказала Светлана Викторовна.
— Нет.
— Психиатр подтвердил.
— Психиатр видел фотографию, а не Леру.
— Катя, Леры нет.
— Тогда кто позвонил вчера?
Она повернулась ко мне:
— На домашний телефон. Ночью. Я сняла трубку, и девочка сказала: «Пусть Дима узнает меня с закрытыми глазами». Поэтому я придумала игру.
Я вспомнил, как Катя повела меня в спальню. Её нервный смешок. Взгляд, который я принял за возбуждение. Она не играла. Она проводила проверку.
— А ты? — спросил я Светлану Викторовну. — Зачем вошла?
— Я увидела Катю на кухне. Она стояла у окна и ждала. Сказала, что сейчас к тебе придёт Лера. Я испугалась. Попросила остановиться, но она только улыбалась. Тогда я решила развязать тебя, пока не случилось беды.
— Почему на вас были эти духи?
Тёща нахмурилась.
— Какие?
— С сандалом. Те, что я подарил.
— Я ими не пользуюсь уже месяц. У меня от них болит голова.
Катя посмотрела на мать.
— Но я тоже их чувствовала.
— Где флакон? — спросил я.
Мы втроём пошли в ванную. Светлана Викторовна держала духи на стеклянной полке возле зеркала. Флакон стоял на месте, но был открыт. На кафеле блестела влажная дорожка, словно кто-то недавно пролил несколько капель.
Тёща взяла флакон и поднесла к свету.
— Почти пустой.
— Может, Катя…
— Не я, — сказала жена.
Я посмотрел на замок входной двери. Цепочка была наброшена изнутри. Окна закрыты. Балкон застеклён, снаружи пятый этаж.
— Домашний телефон определяет номер? — спросил я.
— Старый аппарат, — ответила тёща. — Без экрана.
Я вернулся на кухню, поднял трубку и нажал кнопку повтора последнего вызова.
Гудок.
Второй.
Где-то в квартире зазвонил телефон.
Не Катин мобильный, лежавший на столе. Не мой.
Звон шёл из комнаты Светланы Викторовны.
Мы медленно повернулись к ней.
Она замерла.
— У меня нет второго телефона, — сказала она.
Звон повторился.
Мы вошли в комнату. Звук доносился из шкафа. Светлана Викторовна распахнула дверцы, сбросила с полки полотенца и достала старую красную куртку. В кармане лежал маленький кнопочный телефон.
Катя вскрикнула.
— Это её куртка.
Светлана Викторовна выронила вещь.
Телефон продолжал звонить. На экране высветилось: «Дом».
Я нажал ответ.
В трубке зашипело. Потом детский голос произнёс:
— Димочка, не верь им.
Связь оборвалась.
Катя прижала ладони ко рту. Светлана Викторовна схватилась за стену.
А я вдруг понял, что голос был не детским.
Так говорит взрослый, когда изображает ребёнка.
Я поднял телефон. Дешёвая модель, на задней крышке царапина. Под крышкой — сим-карта местного оператора. Значит, кто-то купил аппарат, спрятал в шкафу и звонил на городской номер. Но последний входящий каким-то образом оказался одновременно исходящим с домашнего.
— Кто знал, что куртка здесь? — спросил я.
— Никто, — прошептала Светлана Викторовна. — Я привезла её из старого дома неделю назад.
— Зачем?
Тёща не ответила.
— Зачем вы привезли одежду погибшей дочери?
Она опустилась на кровать.
— Потому что дом сносят. Нужно было забрать вещи.
— Какие ещё вещи?
Светлана Викторовна посмотрела на Катю.
— Те, которые я должна была сжечь много лет назад.
Из дальней секции шкафа она вытащила спортивную сумку. Внутри оказались детские тетради, альбомы, плюшевый заяц без одного глаза и маленькая видеокамера.
К камере был прикреплён листок: «Посмотри до конца».
— Этого не было, — сказала тёща. — Клянусь, когда я складывала сумку, камеры там не было.
Я нашёл кабель, подключил устройство к телевизору. На карте памяти оказался один файл, созданный вчера вечером.
Экран задрожал. Появилась комната — наша кухня. Снято из коридора. За столом сидела Светлана Викторовна и говорила по телефону.
«Да, она снова начала, — шептала тёща. — Нет, Дима ничего не знает. Завтра привези документы. Мы оформим госпитализацию без её согласия».
Катя смотрела на мать так, будто та ударила её.
— Ты хотела меня запереть?
— Я хотела тебя спасти.
Видео продолжилось. Светлана Викторовна закончила разговор и ушла. Камера опустилась. В кадре появилась женская рука с тёмным лаком на ногтях. Потом объектив повернулся к зеркалу в прихожей.
В отражении стояла Катя.
Или женщина, похожая на неё.
Она улыбнулась в камеру и сказала:
«Мама всегда выбирает не ту дочь».
Запись оборвалась.
Я посмотрел на Катю. Ногти у неё были короткие, без лака.
Светлана Викторовна побледнела так, что губы стали серыми.
— Лера красила ногти в чёрный, — прошептала она.
— Ей было одиннадцать, — напомнил я.
— Она брала мой лак. Постоянно.
Я перемотал запись, приблизил отражение. Лицо женщины искажала рябь старого зеркала, но это действительно могла быть Катя. Та же родинка возле губ, те же волосы. Только взгляд другой — прямой, холодный.
— Запись создана вчера, — сказал я. — Значит, кто-то был в квартире.
— Или она никуда не уходила, — ответила Катя.
Светлана Викторовна вскочила.
— Прекрати!
— Расскажи про плотину, мама.
— Я всё рассказала.
— Нет. Ты сказала, что Лера утонула. Но не сказала, почему мы оказались там ночью.
Мать медленно опустилась обратно.
Я почувствовал, что мы приблизились к настоящей тайне. Не к звонкам и камере. К тому, что семнадцать лет гнило внутри этой семьи.
— Что произошло на плотине? — спросил я.
Светлана Викторовна долго смотрела в пол.
— Мы жили тогда возле Капшагая, — начала она. — После развода денег не было. Я работала в кафе до ночи, девочки часто оставались одни. Они постоянно ссорились. Катя была тихой, послушной. Лера — трудной. Могла украсть, соврать, убежать из дома. Но они были неразлучны.
— Не называй меня послушной, — сказала Катя. — Ты всегда путала нас.
Мать дёрнулась.
— Что?
— Ты никогда не знала, кто из нас кто.
— Я ваша мать.
— Тогда скажи, у кого был шрам на правом колене.
Светлана Викторовна открыла рот, но не ответила.
Катя закатала штанину. На правом колене белела тонкая полоска.
— У Леры, — сказала она. — Она упала с велосипеда.
— Нет… Шрам был у тебя.
— Ты уверена?
Молчание стало густым.
Я снова посмотрел на фотографию близняшек. Одна девочка улыбалась, другая смотрела исподлобья. На снимке невозможно было разобрать колени.
— В ту ночь, — продолжила тёща, — я вернулась домой, а девочек не было. Нашла записку: «Мы у воды». Я поехала к старой плотине. Они стояли на бетонной плите и кричали друг на друга. Одна толкнула другую.
— Какая? — спросил я.
— Я не знаю, — сказала Светлана Викторовна.
Катя закрыла глаза.
— Наконец-то.
— Было темно. Дождь. Я побежала к ним, поскользнулась. Одна девочка упала в воду, вторая стояла на краю. Я схватила ту, что осталась. Она кричала: «Мама, я Катя». А потом потеряла сознание.
У меня пересохло во рту.
— Вы хотите сказать, что не знаете, какую дочь спасли?
— На них были одинаковые куртки. Лица одинаковые. Документы… всё оформили со слов матери. С моих слов.
Катя тихо рассмеялась.
— Поэтому ты возила меня по врачам. Не потому, что я считала себя Лерой. А потому, что ты сама не знала, кто я.
— Я знала.
— Нет.
— Знала!
— Тогда зачем каждую ночь спрашивала: «Катенька, это ты?»
Светлана Викторовна закрыла лицо руками.
И в этот момент я вспомнил одну деталь.
В первый год нашего брака Катя боялась глубокой воды. Не просто не умела плавать — её начинало трясти даже на пирсе. Но однажды в Турции она проснулась рано утром, пошла к морю и заплыла так далеко, что спасатель свистел ей с берега. Когда вернулась, сказала, что ничего не помнит.
Я счёл это лунатизмом.
— Значит, Катя может быть Лерой? — спросил я.
— Она моя дочь, — ответила Светлана Викторовна. — Этого достаточно.
— Нет, мама, — сказала жена. — Не достаточно. Потому что ты семнадцать лет любишь мёртвую больше живой.
Она взяла камеру и ударила ею об пол. Пластик треснул.
Из разбитого корпуса выскочила не только карта памяти. Под батареей была приклеена сложенная фотография.
На ней — взрослая женщина возле автобусной остановки. Снято издалека. На обороте стояла дата: три недели назад.
Женщина была похожа на Катю.
Очень похожа.
Только волосы короче, лицо худее, а на правой руке заметен шрам от запястья до локтя.
Светлана Викторовна взяла снимок и задрожала.
— Где это снято?
Я всмотрелся в табличку на остановке.
— Баканас.
Катя выхватила фотографию.
— Она жива.
— Это можешь быть ты, — сказал я. — Снимок нечёткий.
— У меня нет такого шрама.
— Фотография могла быть сделана давно.
— На остановке висит реклама нового банка, — заметила Катя. — Её запустили этой весной.
Тёща вдруг бросилась к сумке и стала вытряхивать содержимое на пол. Из тетрадей выпал белый конверт. Внутри лежал автобусный билет Алматы — Баканас на завтрашнее утро и записка: «Приезжайте втроём. Мама должна выбрать».
— Это ловушка, — сказала Светлана Викторовна.
— Конечно, — ответила Катя. — Но мы поедем.
— Нет.
— Я поеду одна.
— Ты никуда не поедешь.
Катя повернулась ко мне.
— Дим?
Я понимал, что разумнее вызвать полицию, врачей, кого угодно. Но что мы им скажем? Кто-то спрятал телефон? Оставил билет? Снял женщину, похожую на Катю? Нас сочтут участниками семейного спектакля.
А главное — я видел лицо жены. Если удержать её силой, она всё равно сбежит.
— Поедем вместе, — сказал я.
Светлана Викторовна прошептала:
— Вы не понимаете, что делаете.
— Тогда объясните.
Она посмотрела на фотографию женщины.
— После падения в воду тело искали только двое суток. Течение было сильным. Через неделю ко мне пришёл рыбак и сказал, что видел девочку ниже по течению. Живую. Она шла вдоль дороги с каким-то мужчиной.
— И ты молчала? — спросила Катя.
— Я поехала туда. Нашла мужчину. Он сказал, что девочку подобрала семья из аула и увезла. Я искала несколько месяцев. Потом мне стали приходить письма.
— Какие письма?
— Будто от Леры. В них она обвиняла меня, писала, что вернётся и заберёт сестру. Полиция решила, что это чья-то жестокая шутка. А потом врач сказал, что письма могла писать Катя во время провалов памяти. Почерк совпадал.
— Ты сохранила их?
— Сожгла.
Катя отвернулась к окну.
До рассвета никто не спал. Я вызвал такси к автовокзалу, хотя билет был один: остальные купили на месте. Светлана Викторовна всю дорогу молчала, сжимая сумку на коленях. Катя сидела рядом со мной и держала за руку так крепко, будто боялась исчезнуть.
Автобус шёл через выжженную степь. За окнами тянулись редкие посёлки, заправки, стада овец. Небо было низким, белёсым. Чем дальше мы уезжали от Алматы, тем меньше произошедшее казалось ночным кошмаром и тем больше — дорогой к чему-то давно ожидавшему нас.
В Баканасе было жарко и пыльно. На остановке нас встретил мальчик лет двенадцати.
— Вы Светлана? — спросил он.
Тёща кивнула.
Мальчик протянул ей ключ.
— Она сказала идти в старую гостиницу возле рынка. Комната семь.
— Кто она?
— Женщина.
— Как выглядела?
Он посмотрел на Катю и пожал плечами.
— Как эта тётя. Только злая.
Гостиница оказалась одноэтажным зданием с облупленной вывеской. Хозяин за стойкой даже не спросил документы. Увидев ключ, молча указал на коридор.
Дверь с цифрой семь была не заперта.
Внутри стояли стол, три стула и старый телевизор. На столе — кассетный диктофон из коробки Светланы Викторовны. Рядом лежала записка: «Сначала слушайте».
Я вставил кассету и нажал кнопку.
Послышался детский смех.
— Говори, — сказал девичий голос.
— Что говорить?
— Кто ты.
— Катя.
— Врёшь. Ты Лера.
— Нет, ты Лера.
— Тогда докажи.
Запись зашуршала. Затем вступил голос Светланы Викторовны — молодой, раздражённый:
— Опять начинаете? Мне всё равно, кто из вас кто. Обе наказаны.
Кассета щёлкнула, но запись продолжилась уже другим днём.
— Мама любит Катю, — шептала одна девочка. — Если я стану Катей, она будет любить меня.
— А я кем буду?
— Никем.
Раздался удар, крик, потом громкий плач.
Светлана Викторовна побелела.
— Я никогда этого не слышала.
Катя сидела, впившись ногтями в ладони.
Следующая запись была сделана у воды. Шумел дождь.
— Скажи маме правду, — требовал один голос.
— Она всё равно не отличит.
— Я скажу, что ты украла деньги.
— А я скажу, что ты разбила её кольцо.
— Ненавижу тебя!
— А я тебя!
Вскрик. Плеск.
Затем — тяжёлое дыхание девочки рядом с микрофоном.
— Она упала, — произнесла девочка. — Она сама упала. Я Катя. Слышишь? Теперь я Катя.
Запись оборвалась.
Светлана Викторовна медленно повернулась к дочери.
— Это твой голос.
— Наши голоса были одинаковыми.
— Ты сказала, что теперь ты Катя.
— Это могла сказать Лера.
— Или Катя, которая хотела, чтобы все думали, будто она Лера, — вмешался я.
Обе посмотрели на меня.
— Тот, кто собрал записи, специально оставил двусмысленность, — продолжил я. — Нас заставляют гадать. Но зачем?
За стеной что-то скрипнуло.
Я распахнул дверь в соседнюю комнату.
Там стояла женщина с фотографии.
Катя вскрикнула и отступила. Светлана Викторовна застыла, глядя на незнакомку так, как смотрят на умерших, внезапно вернувшихся к обеденному столу.
Женщина была старше Кати на вид, хотя близнецы должны были быть ровесницами. Лицо обветренное, под глазами глубокие тени. Шрам на руке настоящий. В другой руке она держала небольшой пульт.
— Здравствуй, мама, — сказала она.
Светлана Викторовна сделала шаг.
— Лера?
Женщина улыбнулась.
— А ты всё ещё не уверена.
Катя бросилась к ней, но я успел перехватить её.
— Кто ты? — закричала она.
— Хороший вопрос. Мы задаём его друг другу с детства.
— Покажи колено, — потребовала Светлана Викторовна.
Женщина рассмеялась.
— Вот как ты собираешься выбрать? По шраму?
— Покажи.
Она подняла край юбки. На правом колене белела тонкая полоска.
Точно такая же, как у Кати.
Я подошёл ближе. Шрам выглядел слишком ровным.
— Сделан недавно, — сказал я.
Женщина перестала улыбаться.
— Умный муж. Жаль, что жена у него не та.
— Где ты взяла записи?
— Они лежали в старом доме. Девочки записывали себя на мамин диктофон. Всё мечтали поймать друг друга на лжи.
— Кто спрятал телефон в шкафу?
— Я.
— Как вошла в квартиру?
— Ключ лежал под цветочным горшком на лестничной площадке. Светлана не меняет привычек.
Тёща машинально посмотрела на сумку.
— Ты следила за нами?
— Много лет.
— Почему не пришла раньше?
Женщина подняла рукав, показав шрам целиком.
— Потому что после воды я почти ничего не помнила. Меня нашёл человек, который не слишком интересовался, откуда я. Я выросла у него. Он называл меня Айжан. Когда умер, я нашла среди его вещей газетную вырезку о пропавшей девочке. Начала искать.
— Можно сделать анализ ДНК, — сказал я. — Он докажет, что вы родственницы.
— Докажет, что мы родственницы, — ответила женщина. — Но не скажет, кто Катя, а кто Лера.
— И какое это теперь имеет значение?
Она посмотрела на меня почти с жалостью.
— Для тебя — никакого. Для них — всё.
Катя вырвалась из моих рук.
— Ты звонила мне. Подбрасывала записки. Довела меня до больницы.
— Я хотела, чтобы ты вспомнила.
— Нет. Ты хотела разрушить мою жизнь.
— Твою? — женщина повысила голос. — Ты жила с моей матерью. Училась под моим именем. Получала подарки на мои дни рождения. А я спала в сарае и думала, почему во сне какая-то женщина зовёт меня Катей.
Светлана Викторовна заплакала.
— Прости меня.
— Кого именно ты просишь простить?
Тёща не нашлась с ответом.
Женщина подняла пульт.
— За стеной камера. Весь разговор записывается. Мне нужен был один момент. Чтобы мама наконец выбрала.
— Не делай этого, — сказала Катя.
— Поздно.
Женщина нажала кнопку. Телевизор включился. На экране появилась прямая трансляция из комнаты, снятая сверху. Затем изображение сменилось старой фотографией близняшек.
— Мама, — произнесла женщина, — покажи, кто из нас твоя дочь.
— Вы обе.
— Нет. Так не получится.
— Почему?
— Потому что, когда я стояла под вашей дверью три недели назад, я слышала, как ты говорила врачу: «Мне нужно спасти Катю от Леры». Ты до сих пор считаешь одну из нас болезнью другой.
Светлана Викторовна шагнула между женщинами.
— Я ошибалась.
— Выбери.
— Не буду.
— Тогда я выберу сама.
Незнакомка достала из кармана нож.
Я кинулся к ней, но Катя оказалась быстрее. Она не отступила — наоборот, шагнула вплотную.
— Давай, — сказала она. — Ты ведь за этим пришла?
— Отойди.
— Ты хотела мою жизнь. Бери.
— Замолчи.
— Мой муж там. Моя квартира. Моя работа. Мои фотографии. Можешь надеть мои платья, научиться ставить подпись. Мама всё равно не заметит подмены.
Женщина замахнулась.
Светлана Викторовна заслонила Катю собой.
Лезвие вошло ей под ключицу.
Всё произошло без крика. Тёща только выдохнула и медленно осела на пол.
Женщина выронила нож.
— Мама…
Катя опустилась на колени, зажала рану ладонями.
— Дим, скорую!
Я вызвал помощь, прижал к ране полотенце, которое сорвал с умывальника. Женщина стояла у стены, не пытаясь бежать. Смотрела на кровь так, словно только теперь поняла, что её многолетняя история существовала не на кассете и не в воображении.
Светлана Викторовна открыла глаза.
— Катя, — прошептала она.
Обе женщины наклонились к ней.
Тёща посмотрела сначала на одну, потом на другую.
— Я не знаю, — сказала она. — Простите. Я правда не знаю.
Женщина со шрамом всхлипнула.
А Катя вдруг взяла её за руку.
Не простила. Не приняла. Просто удержала, когда та начала падать.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Нож не задел артерию, и Светлану Викторовну увезли в районную больницу. Полиция забрала женщину, назвавшуюся Айжан. Перед тем как сесть в машину, она попросила меня подойти.
— В камере есть ещё одна запись, — сказала она. — Та, что сделана после плотины. Я не смогла посмотреть.
— Почему?
— Боялась узнать, кто я.
Через два дня мы получили запись.
На ней Светлана Викторовна сидела возле больничной койки. Ей было двадцать с небольшим. Она держала спящую девочку за руку и плакала.
В палату вошёл врач.
— Она назвала имя?
— Сначала Лера. Потом Катя.
— Возможно, путается из-за травмы.
— Доктор, я тоже путаюсь.
— Есть отличительные признаки?
Молодая Светлана задумалась.
— У Кати родинка возле губ. У Леры нет.
Я остановил видео.
У моей жены родинка была.
У Айжан — тоже.
Но у Айжан она оказалась нарисованной. Это выяснилось при осмотре в полиции: маленькая татуировка, сделанная несколько месяцев назад.
Запись продолжилась.
Девочка на койке открыла глаза.
— Мама?
— Я здесь.
— Лера упала.
— Я знаю, Катенька.
Девочка заплакала.
— Нет. Я Лера. Я толкнула Катю. Я сказала, что я Катя, потому что ты её больше любишь. А теперь хочу обратно.
Светлана Викторовна в ужасе посмотрела на врача.
Тот выключил камеру.
Правда оказалась хуже любой мистики.
Моя жена была Лерой.
Она прожила семнадцать лет под именем погибшей сестры — сначала из детского страха, потом потому, что мать решила не разрушать ей психику. А выжившая женщина из Баканаса не могла быть второй близняшкой.
Анализ ДНК подтвердил: Айжан не имела никакого отношения к семье.
Она оказалась дочерью того самого рыбака, который когда-то рассказал Светлане Викторовне о якобы спасённой девочке. Отец был одержим историей пропавших близняшек, собирал газетные статьи, записи, фотографии. После его смерти Айжан нашла архив и постепенно убедила себя, что является утонувшей девочкой. Она изучила семью, сделала шрам и татуировку, научилась копировать Катин голос.
Две чужие травмы сцепились, как зубья сломанной молнии: женщина, мечтавшая обрести семью, и девочка, всю жизнь боявшаяся, что семья узнает её настоящее имя.
Светлана Викторовна выжила. Айжан признали нуждающейся в принудительном лечении. Суд учёл её состояние, но это не отменило ни нападения, ни месяцев преследования.
Катя — я всё ещё называл её Катей — после просмотра записи заперлась в ванной. Я сидел под дверью почти час.
— Ты уйдёшь? — спросила она наконец.
— Не знаю.
Это был честный ответ.
— Я убила её.
— Тебе было одиннадцать.
— Я украла её имя.
— Ты была ребёнком.
— Я врала тебе.
— Да.
Дверь открылась. Она стояла босая, с мокрым лицом.
— Меня зовут Лера.
Я посмотрел на женщину, с которой прожил три года. На её ямочки, знакомые руки, родинку возле губ. Имя вдруг показалось самой незначительной частью человека.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда будем знакомы заново.
Мы не обнялись. Не было красивого примирения. Несколько месяцев мы жили порознь. Она лечилась, я учился отличать сострадание от обязанности, а любовь — от привычки спасать. Светлана Викторовна продала квартиру и сняла небольшое жильё рядом с клиникой. Впервые в жизни она перестала решать за дочь, кем той быть.
Через полгода мы встретились в кафе. Лера пришла раньше и сидела у окна. Волосы коротко подстрижены, на столе стакан воды, к которому она даже не притронулась.
— Я подала документы на смену имени, — сказала она.
— На Леру?
— Нет.
Она протянула мне заявление.
В графе «новое имя» было написано: Екатерина Валерьевна Тарасова.
— Не понимаю.
— Я не хочу возвращать имя, которое получила через страх и чужую смерть. Но и отдавать свою жизнь не хочу. Катя — это не сестра, которую я заменила. Это женщина, которой я стала. А Валерьевна — в память о Лере. О настоящей. Такой, какой она могла бы вырасти, если бы мы обе тогда не полезли к воде.
— Но тебя ведь и звали Лерой.
Она покачала головой.
— После стольких лет имя уже ничего не доказывает. Я не собираюсь снова позволять прошлому выбирать за меня.
Я долго смотрел на неё, затем достал из кармана шёлковую косынку. Ту самую, лавандовую. После той ночи она лежала у меня в машине.
— Зачем принёс? — спросила Катя.
Я положил косынку на стол.
— Чтобы больше никогда не закрывать глаза.
Она впервые за долгое время улыбнулась.
Мы вышли из кафе вместе. На улице шёл редкий тёплый дождь. Катя остановилась у арыка, по которому быстро бежала мутная вода, и несколько секунд смотрела на поток. Потом присела, опустила в него лавандовую косынку и разжала пальцы.
Ткань подхватило течением.
Косынка проплыла под мостиком, зацепилась за ветку, вырвалась и исчезла за поворотом.
Катя взяла меня за руку.
Не как утопающий хватается за спасателя. Не как виноватый просит прощения.
Просто как человек, который наконец выбрался на берег и понял: дальше ему придётся идти самому — но идти одному уже не обязательно.
