Она поймала его машинально, прижала к себе, потом протянула назад через плечо. Сзади женщина в красной кофте буркнула спасибо и сразу продолжила кому-то по телефону: «Да едем мы, едем, водитель как бешеный, а народу — селёдка в банке».
Нина сидела у окна, на шестом месте, где стекло было поцарапано чьими-то ключами. В царапинах застряла пыль, и дорога за окном казалась мутной, будто через старую воду: посадки, ларьки у остановок, серые дома с бельём на балконах, поле за полем.
Она держала сумку на коленях. Не тяжёлую: кофта, пачка печенья, пара яблок, маленькая банка мёда для тёти Зои и чёрный платок, купленный на рынке у автостанции. Платок продавщица завернула в газету и сказала: «Берите, хороший, не линяет». Нина кивнула, хотя не понимала, какая теперь разница.
До Кленовки ехать было ещё час с лишним.
В автобус набивались на каждой остановке. Старый междугородний ЛиАЗ шёл из райцентра по деревням, и водитель, широкоплечий мужик с опухшими веками, брал всех: с сумками, с мешками, с рассадой в коробках, с клеткой, где молчали две курицы. На стекле у двери висела табличка «Стоячих мест нет», но на неё никто не смотрел.
У поворота на консервный склад вошёл старик.
Невысокий, сухой, в пиджаке не по погоде. На голове кепка, в руке палка, на плече брезентовая сумка, перетянутая верёвкой. В автобусе сразу стало теснее, будто он принёс с собой всю свою старость: запах валидола, табака, старой шерсти, пыли с просёлка.
Водитель крикнул: «Проходим, отец, дверь не держим». Старик сделал шаг, автобус тронулся, его качнуло так, что он ударился плечом о поручень.
Нина посмотрела на него. Во рту стало сухо.
Профиль. Узкая переносица. Сломанный мизинец на правой руке — кривой, как сучок. И шрам у виска, белый, короткий, уходящий под кепку.
Она знала этот шрам.
Не по живому лицу. По фотографии, которая много лет лежала у матери в старой коробке из-под конфет. На снимке молодой мужчина держал Нину на руках у сельского клуба. Нине там было года три, она тянулась к воздушному шару, а мужчина смеялся. Мать потом вырезала его почти из всех фотографий. Но на одной оставила. Сказала как-то: «Пусть будет. Чтоб ты знала, что не из воздуха появилась».
Старик поднял глаза и посмотрел прямо на неё.
Не узнал.
Конечно, не узнал. Он видел её последний раз, когда ей было восемь. Тогда он уходил из дома с таким же брезентовым мешком, только новым, и мать стояла у печки в ночной рубашке, с мокрыми от стирки руками. Нина помнила не слова, а звук: как дверь ударила о косяк, как в сенях звякнуло ведро, как мать потом долго скребла стол ножом, хотя на нём ничего не было.
— Дочка, — сказал старик, остановившись у её ряда, — уступишь? Я б недолго. До Кленовки.
От слова «дочка» у Нины свело челюсть.
Она посмотрела в окно.
— Нет.
Салон услышал сразу. В автобусе такие слова быстро становятся общими.
— Чего нет? — повернулась женщина в красной кофте. — Деду место уступи, не развалишься.
— Я сказала нет, — повторила Нина.
Старик смутился. Пальцы на палке побелели.
— Не надо, — сказал он тихо. — Постою. Мне недалеко.
— Недалеко! — возмутилась красная кофта. — Час трястись, а он постоит! Девка здоровая, а деду места жалко.
— Какая девка, ей самой под пятьдесят, — буркнул мужик с переднего сиденья. — Тем более совесть должна быть.
Нина сжала ручку сумки. Костяшки побелели.
Она могла бы сказать: это мой отец. Могла бы повернуться и спросить его при всех, как ему стоялось тогда, когда он уходил, а мать потом двенадцать лет тянула огород, ферму и больные ноги. Могла бы рассказать, что он не прислал ни открытки, ни алиментов, ни даже простого «жива ли». Что мать на каждую Нинину победу в школе говорила: «Молодец, сама выросла», будто это была шутка. Что Нина всю жизнь ненавидела в себе его серые глаза.
Но салону всё это было не нужно.
Салону нужен был простой порядок: старик стоит, женщина сидит, значит, женщина бессовестная. С этим порядком легко жить. Он не требует помнить чужие кухни, чужие ночные разговоры, чужие обиды, которые не видно под кофточкой.
Старик вдруг наклонился за сумкой. Она съехала с плеча на пол, верёвка зацепилась за чью-то ногу. Нина заметила, что он пытается поднять её одной рукой, а второй держится за поручень.
Никто не помог.
Красная кофта смотрела в телефон. Мужик спереди отвернулся к окну. Студент в наушниках сделал вид, что спит.
Нина поставила свою сумку на колени крепче, наклонилась и подняла брезентовую сумку за ремень.
— Держите.
Старик взял. Их пальцы на секунду коснулись. У него была сухая горячая кожа.
— Спасибо, — сказал он.
— Пожалуйста.
Женщина в красной кофте фыркнула.
— Сумку подняла, великое дело. А место всё равно зажала.
Автобус снова мотнуло. Старик ударился коленом о железку сиденья, лицо у него дёрнулось, но он промолчал.
На следующей остановке вошла женщина с мальчиком лет пяти. Мальчик сразу начал хныкать, что жарко. Мать прижала его к себе, оглядела салон, но ни на кого не посмотрела прямо. Просить место она не стала. Встала у двери, поставила пакет между ног.
Красная кофта тоже ничего не сказала.
Нина увидела это. Спина выпрямилась. Значит, дело было не в старости. Дело было в удобной мишени. В женщине у окна, которая сказала «нет» и теперь стала для всех общей плохой.
Старик через проход протянул мальчику яблоко.
— Бери, чего реветь. Яблоко сладкое.
Мать мальчика засмущалась, стала отказываться, но ребёнок уже взял. Откусил, затих. Старик улыбнулся краешком рта.
У Нины снова мелькнула та фотография у клуба. Молодой мужчина смеётся, она тянется к шару. Неужели он и тогда мог вот так — дать яблоко чужому ребёнку, а своему потом не написать ни разу?
Она отвернулась к стеклу.
За окном пошли деревни: Сенная, Горки, Малая Вязь. На остановках люди выходили и входили, автобус дышал чужими телами, пах соляркой, пылью и варёными яйцами. Старик всё стоял. Один раз ему предложила место девочка-школьница, совсем худенькая, с огромным рюкзаком. Он отказался, погладил её по рукаву: «Сиди, птенец, тебе ещё расти». Салон это не заметил. Салон уже устал от своей праведности.
На полпути водитель остановился у придорожного магазина. Пять минут, кому надо — в туалет, кому покурить.
Люди хлынули наружу. Старик вышел последним, осторожно, ставя палку на ступеньку перед собой. Нина осталась сидеть. Потом всё-таки поднялась, взяла кошелёк и пошла в магазин.
Продавщица лениво резала сыр. У кассы стояла банка с леденцами. Нина купила бутылку воды и пачку дешёвого печенья. Уже выходя, увидела через стекло: старик сидит на бетонном блоке у магазина, сумка у ног, палка поперёк колен. Он не курил. Просто сидел и смотрел на дорогу.
Рядом остановились двое мужиков из автобуса. Один сказал: «Дед, а ты чего в Кленовку? К родне?» Старик ответил не сразу.
— К Клавдии. Сказали, болела она.
Нина остановилась у двери.
— К какой Клавдии? — спросил второй.
— Семёновой. Клава моя. То есть… была моя.
Мужики переглянулись, потеряли интерес и пошли курить дальше.
Нина стояла с водой в руке.
Мать умерла три дня назад. Клавдия Семёнова. Вчера похоронили. Сегодня Нина ехала разобрать её вещи, закрыть дом, забрать документы из сельсовета. Соседка тётя Зоя сказала по телефону, что кто-то из старых знакомых спрашивал адрес, но Нина не слушала толком. После похорон все голоса звучали одинаково.
Старик поднял голову и увидел её.
— Вы до Кленовки? — спросил он.
Она хотела пройти мимо. Очень хотела.
— До Кленовки.
— Не подскажете потом, где Семёновы жили? Я давно там не был.
Нина открутила крышку бутылки. Резьба хрустнула.
— Подскажу.
Он кивнул, будто получил больше, чем просил.
— Спасибо. А то я дорогу-то помню как была, а она, может, вся другая. Тридцать лет не ездил.
Тридцать семь, подумала Нина.
— Автобус! — крикнул водитель.
Все полезли обратно. Нина вошла первой и снова села у окна. Старик поднялся следом. У него дрожали пальцы, когда он держался за поручень.
Красная кофта вернулась с мороженым. Увидела Нину на месте и покачала головой так, будто та за пять минут успела стать ещё хуже.
— Ну вот, ходить-то ходит. А деду место зажала.
Нина открыла бутылку и протянула старику.
— Выпейте.
Старик растерялся.
— Да у меня есть…
— Выпейте, говорю. Жарко.
Он сделал несколько маленьких глотков. Вернул бутылку. В салоне стало почему-то тише.
Водитель тронулся. Дорога после магазина пошла хуже. Автобус подпрыгивал на ямах, кто-то ругался, курицы в клетке наконец закудахтали. Старик держался крепко, но Нина видела: силы из него уходят. Не сразу, не драматично. Просто плечи опускались всё ниже, палка чаще стучала о пол, лицо становилось серым.
На повороте у старой фермы он пошатнулся.
Нина успела поймать его за рукав.
— Осторожно.
— Ничего, — сказал он. — Ничего.
И вдруг добавил, будто говорил не ей, а дороге:
— Я думал, успею.
Она не спросила куда.
Он сам продолжил после паузы:
— Мне Степан с почты позвонил. Сказал, Клава плохая. Я как раз в больнице лежал. Выписали только позавчера. Пока билет, пока автобус… Вот еду. Может, хоть поговорю.
Под языком стало горько.
— О чём? — спросила она.
Старик посмотрел на неё быстро, настороженно. Будто понял, что спросила не случайная женщина.
— Не твоё это, дочка.
Она почти рассмеялась.
— Да. Не моё.
У Кленовского моста красная кофта вдруг снова завелась. Может, от скуки, может, от жары.
— Мужчина, ну сядьте вы к этой даме на колени, раз она такая принципиальная. Может, стыдно станет.
Несколько человек засмеялись.
Старик обернулся к ней. Голос у него был тихий, но такой твёрдый, что смех оборвался.
— Не трогай её.
— А что я? Я за вас переживаю.
— За меня не надо. Я сам попросил — она отказала. Её право.
— Право! — возмутилась женщина. — Совсем с ума сошли со своими правами.
— Право, — повторил он. — Места в жизни у людей разные. Не всё видно.
Нина вцепилась в сумку.
Она не знала, понял ли он. Может, просто сказал. Может, в старости у человека иногда открывается ум, который всю жизнь спал.
За окном показалась Кленовка: покосившаяся остановка, магазин с синей вывеской, белая водонапорная башня, полевая дорога к кладбищу. Водитель притормозил.
— Кленовка! Кому надо — шевелимся!
Нина встала. Салон оживился. Красная кофта проводила её взглядом, явно ожидая, что сейчас старик рухнет на освободившееся место и справедливость победит.
Но старик не сел.
Он тоже стал пробираться к выходу. Брезентовая сумка била его по бедру, палка цеплялась за ступеньку. Нина сошла первой и повернулась. Он стоял наверху, медленно переставлял ноги, будто каждая ступенька решала за него, пустить или нет.
— Давайте сумку.
— Сам.
— Давайте.
Он отдал.
Автобус выплюнул их в пыль и сразу зафырчал дальше. Красная кофта прижалась лицом к стеклу. Нина увидела её круглый рот, но слов уже не слышала.
На остановке стало пусто. Только ветер гонял по земле фантик, а у магазина лениво лаяла собака.
Старик снял кепку, вытер лоб рукавом.
— Семёновы где жили?
Нина показала рукой на улицу за магазином.
— Там. Только дома сейчас никого нет.
— На работе?
Она посмотрела на его лицо. На шрам у виска. На кривой мизинец. На глаза, которые достались ей без спроса.
— На кладбище она, — сказала Нина. — Вчера похоронили.
Старик будто не сразу понял. Потом сел на лавку под остановкой. Не тяжело, не театрально. Просто сел, как садятся люди, у которых внутри вдруг выключили свет.
Палка упала рядом.
— Вчера, — повторил он.
Нина поставила его сумку на землю.
— Вчера.
Он долго молчал. Потом спросил:
— Ты кто ей?
Вопрос был обычный. Даже вежливый.
Нина могла сказать: соседка. Могла сказать: никто. Могла уйти к дому, к документам, к тёте Зое, которая наверняка уже поставила чайник и выглядывает в окно.
— Дочь, — сказала она.
Старик поднял голову.
Сначала он смотрел непонимающе. Потом его лицо начало меняться медленно, больно, как старый замок, который поворачивают без масла.
— Нина?
Она не ответила.
И этого хватило.
Он попытался встать, но не смог. Кепка съехала с колен на землю.
— Нинка…
Она подняла кепку и положила рядом с ним.
— Не надо.
— Я не знал, что ты…
— Что я выросла?
Он закрыл глаза.
— Думал, она не пустит. Писал раз. Письмо вернулось.
— Одно письмо за тридцать семь лет?
Старик открыл глаза. В них не было защиты. И это почему-то злило сильнее, чем оправдания.
— Одно, — сказал он. — Потом стыдно стало.
Нина коротко кивнула. Всё. Вот и вся большая тайна. Не тюрьма, не чужие козни, не украденные письма. Просто стыд. Такой удобный, что можно прожить с ним жизнь и никуда не ехать.
— Покажешь? — спросил он.
Она поняла сразу, что он про могилу.
Солнце било в крышу остановки, пахло горячей пылью и магазинным хлебом. Нина смотрела на дорогу к кладбищу. До него было минут пятнадцать пешком, если идти быстро. С ним — все сорок.
— Пойдёмте, — сказала она.
Они шли молча. Мимо пустого клуба, мимо колонки, мимо дома учительницы, где на заборе сушились половики. Старик несколько раз останавливался. Не жаловался. Только дышал, опустив голову. Нина ждала. Один раз он споткнулся о камень, она подхватила его за локоть. Он вздрогнул, но руку не отнял.
У кладбищенской калитки сидела тётя Зоя. В чёрном платке, с ведёрком воды и тряпкой. Увидела Нину, потом старика. Лицо у неё вытянулось.
— Господи, — сказала она. — Федя. Доехал всё-таки.
Он ничего не ответил.
У могилы земля была ещё рыжая, сырая. Венки стояли плотно, ленты шевелились от ветра. Нина положила на лавочку брезентовую сумку. Старик достал из неё маленький свёрток в газете. Развернул. Внутри были две гвоздики, уже подвявшие от жары.
— Она гвоздики не любила, — сказала тётя Зоя, не удержалась.
Старик кивнул.
— Знаю. В магазине других не было.
Он опустился на одно колено. Встать обратно у него сразу не получилось. Нина шагнула ближе, но тётя Зоя тихо покачала головой: пусть.
Старик положил гвоздики не на холм, а сбоку, у деревянного креста, будто боялся заслонить чужие цветы. Потом снял кепку и сидел так, на колене, с белой макушкой под солнцем.
Нина стояла за его спиной.
Она ждала, что он скажет что-то важное. Простит, попросит, объяснит. Но он молчал. И это молчание впервые за день было не пустым. В нём не было хитрости. Только опоздание.
Когда они возвращались к остановке, автобус обратно уже подходил из-за поворота. Тётя Зоя сунула Нине в руки пирожки в пакете, старику — банку воды. Никто не говорил лишнего.
В автобусе было свободнее. Красной кофты уже не было. Водитель тот же, узнав их, хмыкнул:
— Обратно?
— Обратно, — сказала Нина.
Она поднялась первой, прошла к шестому месту. К окну.
Старик остановился в проходе, не решаясь.
Нина поставила его брезентовую сумку под сиденье и отошла.
— Садитесь.
Он посмотрел на неё.
— Нина…
— Садитесь, говорю. Тут дорогу видно.
Он сел у окна медленно, обеими руками держась за спинку переднего кресла. Нина осталась рядом в проходе. Автобус тронулся. За стеклом поплыла Кленовка: магазин, башня, пустая остановка, дорога к кладбищу.
Старик прижал ладонь к мутному стеклу,
