Мамина синяя кофта висела в теплице на шпагате, хотя утром Галина Петровна клялась Андрею, что из дома не выйдет. Он увидел её ещё от калитки: выцветшая, растянутая на плечах, кофта качалась над грядками и рукавом цепляла помидорные подвязки. Ветра почти не было, жара стояла густая, липкая, как в бане, а поликарбонатная теплица светилась изнутри мутным белым жаром.
На крыльце лежал раскрытый журнал с кроссвордами, рядом — стакан воды, тонометр и нетронутая таблетка в блистере. Всё было разложено аккуратно, будто мать собиралась выполнить все обещания: померить давление, выпить лекарство, посидеть в тени. Только самой её на крыльце не было.
— Мам? — позвал Андрей.
Из дома никто не ответил.
Пакет с продуктами выскользнул у него из руки. Яблоки покатились к грядке с луком, батон сполз в траву, но Андрей уже шёл к теплице. У самой двери остановился: внутри, между высокими помидорными кустами, стояла Галина Петровна. Одной рукой держалась за колышек, другой обрывала нижние листья. На голове старая панама «Сочи-2008», на шее мокрое полотенце, лицо красное, губы сухие.
— Ты что творишь? — сказал он.
Она даже не вздрогнула.
— Листья убираю. Не видишь?
— Вижу, что ты опять в парилке стоишь.
— Не парилка, а теплица.
— Для тебя сейчас одно и то же.
Галина Петровна бросила лист в ведро и потянулась за следующим. Руки у неё были тонкие, с выпирающими венами, но движения остались прежние: быстрые, хозяйские, упрямые. Как будто не было этой весны, больницы, серого лица на подушке и врача в коридоре, который сказал Андрею: «Инфаркт небольшой, но теперь строго: жара, нагрузки, наклоны — исключить». И будто не было той ночи, когда он впервые за много лет плакал в машине, а Лена сидела рядом и молчала, потому что любые слова были бы лишними.
— Выходи, — сказал он.
— Сейчас.
— Не сейчас. Немедленно.
Мать выпрямилась слишком резко, поморщилась и тут же сделала вид, что просто поправляет панаму. Андрей заметил.
— Всё. Давай руку.
— Не командуй.
— Мам, руку дай.
— Я сама дойду.
Он шагнул внутрь. Горячий воздух ударил в лицо, очки сразу запотели. В теплице пахло мокрой землёй, перегретым пластиком, ботвой и йодом, которым мать зачем-то мазала подвязки от гнили. Галина Петровна пропустила его мимо себя, но руку не дала. Вышла сама, медленно, будто шла по чужой лестнице. На улице села на перевёрнутое ведро и стала снимать перчатки.
— Таблетку пила? — спросил Андрей.
— Пила.
Он посмотрел на крыльцо, где блистер лежал нетронутый.
— Не ври.
— Вот пристал.
— Мам.
— Выпью сейчас.
— Сейчас уже после теплицы.
Она промолчала. Это молчание разозлило его сильнее любого спора. После больницы он поставил условие: на дачу только с ним или с Леной, одной нельзя. Галина Петровна кивала, давала мерить давление, складывала таблетки по ячейкам, слушала врача, а потом нашла старые ключи от калитки, села на автобус и приехала сама. Соседка Тамара позвонила Андрею в одиннадцать: «Твоя опять тут. Поливает. Я ей говорю: Галка, сдурела? А она мне: “Ты своим давлением занимайся”». Он бросил работу, сел в машину и всю дорогу представлял мать лежащей между грядками лицом в землю.
Теперь она сидела перед ним живая, злая, красная от жары. И от этого хотелось кричать ещё сильнее.
— Я рабочих вызову, — сказал он.
Галина Петровна подняла глаза.
— Каких рабочих?
— Теплицу разберут. На этой неделе.
Она усмехнулась.
— Вот как.
— Да. Вот так.
— Спроси сначала.
— Я уже спрашивал. Ты обещала туда не лезть.
— Я обещала тяжёлое не таскать.
— Ты стоишь в сорокаградусной жаре после инфаркта!
— Там не сорок.
Андрей ударил ладонью по дверце теплицы. Поликарбонат глухо хлопнул, с крыши посыпалась сухая пыль.
— Я её сожгу к чёртовой матери.
Мать посмотрела на него спокойно. Даже слишком спокойно.
— Сожги.
Он не сразу понял.
— Что?
— Сожги. Только рассаду вынеси. И инструмент. И табуретку отца.
— Не начинай про отца.
— А что, он тут не работал?
— Он умер не тут.
— Но жил тут.
Эта дача досталась им ещё в девяностые. Андрей в детстве ненавидел электричку, комаров, прополку и мамину фразу: «На земле надо уметь стоять». Отец поставил первую теплицу из оконных рам, потом уже перед пенсией купил поликарбонат, сам гнул дуги, ругался, просил сына подержать, а тот всё время спешил обратно в город. Отец умер пять лет назад, зимой, не на грядках, а дома, на кухне, пока ждал чайник. После этого Галина Петровна стала ездить на дачу чаще. С апреля по октябрь почти жила здесь. Андрей сначала переживал, потом решил: пусть. Воздух, соседи, дело.
До инфаркта.
После инфаркта всё, что раньше казалось полезным, стало опасным. Печь — опасно. Баня — опасно. Автобус — опасно. Огород — опасно. Даже старый чайник с тугой крышкой показался Андрею угрозой, и он купил новый электрический с большой кнопкой. Мать смотрела на него, как на чужого квартиранта.
— Ты сейчас едешь домой, — сказал Андрей. — Я закрываю дачу.
— Не поеду.
— Мам.
— У меня помидоры цвет сбрасывают. Огурцы пошли. Перец надо подвязать.
— Да плевать мне на перец!
Она медленно сняла панаму. Волосы под ней прилипли ко лбу. После больницы мать сильно похудела, шея стала тонкой, почти птичьей, но глаза остались прежние — серые, упрямые, недобрые, когда на неё давили.
— А мне не плевать.
— Ты умереть хочешь из-за помидоров?
— Не ори.
— А как с тобой говорить?
— Как с матерью.
Он замолчал. За забором звякнуло ведро: Тамара наверняка слушала, делая вид, что поливает кабачки. В СНТ всё слышно: кто с кем ругается, у кого скважина забилась, кто вечером жарит шашлык, кто ночью плачет на крыльце.
Галина Петровна поднялась с ведра.
— Продукты в дом занеси. Молоко там?
— Ты меня слышала?
— Слышала. Ты теплицу сожжёшь, меня увезёшь, таблетки в рот будешь класть по расписанию. Всё слышала.
Она пошла к дому. Андрей остался у теплицы. Внутри на шпагатах висели зелёные помидоры — мелкие, твёрдые, с сизым пушком у плодоножек. На нижней грядке краснела первая клубника в пластиковой коробке из-под печенья. У двери стоял отцовский табурет: низкий, кривой, с прожжённым пятном от паяльника. Андрей помнил, как отец сидел на нём и учил его забивать гвоздь не по пальцу.
Он набрал Лену.
— Нашёл? — спросила жена.
— В теплице.
— Господи. Давление мерил?
— Сейчас.
— Как она?
— Злая.
— Значит, живая.
Андрей выдохнул.
— Я сказал, что разберу теплицу.
Лена помолчала.
— Андрей, ты сейчас не разговариваешь. Ты воюешь.
— А что мне делать? Ждать, пока её отсюда скорая увезёт?
— Нет. Но если ты всё у неё заберёшь, она сама туда ляжет. Уже без скорой.
Он хотел ответить резко, но не ответил. Лена редко говорила так прямо.
В доме Галина Петровна сидела за столом и пила воду маленькими глотками. Таблетку она всё-таки достала из блистера, положила на язык и запила, глядя на сына так, будто делает ему одолжение.
— Руку, — сказал он.
— Опять?
— Давление.
Манжета тонометра была ей велика, Андрей затянул туже. Аппарат зажужжал. Мать смотрела в окно на теплицу.
— Сто пятьдесят восемь.
— Было и хуже.
— Тебе смешно?
— Нет.
— Тогда почему?
Она повернулась к нему.
— Потому что я утром просыпаюсь, а день пустой. Понимаешь? Раньше я знала: полить, подвязать, огурцы снять, Тамарке укроп отдать, тебе банку закатать. А теперь у меня день как больничная тумбочка: утром таблетка, в обед таблетка, вечером давление. Все спрашивают: «Ты как?» А я не знаю, как я. Я не «как». Я — что осталось.
Андрей сел напротив.
— Ты осталась.
— Где? В твоём телефоне, чтобы ты звонил три раза в день? В коробочке с таблетками? На бумажке у холодильника, где Лена написала: «Маме нельзя жару, баню, тяжёлое»? Я эту бумажку вижу и думаю: это не про меня. Это про какую-то вещь. Хрупкую. Не кантовать.
Он потёр лицо руками.
— Я боюсь.
— Я тоже.
— Ты не ведёшь себя как человек, который боится.
— Потому что если начну бояться правильно, уже не встану.
В этот момент хлопнула калитка. В комнату заглянула Тамара — полная соседка в ситцевом халате и мужских галошах.
— Живы? Не поубивали друг дружку?
— Тома, иди домой, — сказала Галина Петровна.
— Ага, сейчас. У вас тут сериал без телевизора. Андрей, мать увози. Она утром в автобусе стояла, между прочим. Место ей никто не уступил, я видела.
Андрей резко повернулся к матери.
— Ты стояла в автобусе?
— Народу было.
— Почему не попросила уступить?
Галина Петровна отвернулась.
— Не люблю.
Тамара хмыкнула.
— Она лучше помрёт, чем скажет: «Уступите мне, я больная».
— Вот спасибо, — сухо сказала Галина Петровна.
— Да пожалуйста. Я правду говорю.
Тамара ушла, оставив за собой запах укропа и дешёвого крема для рук. Андрей долго молчал, потом взял со стола листок с запретами. Лена писала аккуратно, крупно: жара, тяжести, наклоны, баня, работа в теплице, поездки одной. Он сам просил написать, чтобы мать видела. Теперь этот список вдруг показался ему не заботой, а приговором.
— Ты всё равно одна ездить не будешь, — сказал он.
— Буду, если запрёшь.
— Мам.
— Не надо таким голосом. Я не девочка с зажигалкой у сарая.
— А я не надзиратель.
— Пока похож.
Он хотел возразить, но устал. Не от дороги, не от жары, а от страха, который всё время ходил рядом и говорил его голосом.
Вечером приехала Лена. Привезла окрошку в кастрюле, новый дозатор для таблеток и их десятилетнюю Машу, которая сразу побежала смотреть клубнику. После больницы девочка бабушку боялась трогать. Раньше висла на ней, просила блины и таскала из теплицы черри, а теперь стояла на расстоянии и спрашивала:
— Баб, тебе можно обниматься?
Галина Петровна тогда отвернулась к плите.
— Можно, если без допроса.
Но Маша всё равно осторожничала. В этот вечер они ели на веранде. Лена говорила о пустяках, Тамара за забором ругала кота, Маша выложила на тарелку три ягоды клубники и объявила, что это «урожайный натюрморт». Галина Петровна почти молчала. Теплица темнела за смородиной. В сумерках она казалась не опасной, а просто старой: мутные стенки, скрипучая дверь, заплатка из скотча на крыше, где зимой продавило снегом.
После ужина Андрей взял отвёртку и пошёл к теплице. Мать вышла следом.
— Что делаешь?
— Дверь сниму.
— Зачем?
— Чтобы не закрывалась. И форточку вторую вырежу.
Она стояла у дорожки, прижимая к груди синюю кофту.
— А сжигать?
— Не сегодня.
— А разбирать?
— Посмотрим.
Андрей откручивал петли. Шурупы шли туго, один сорвался. Он выругался, мать сразу сказала:
— Не дави, шляпку слизал.
— Знаю.
— Не знаешь, раз слизал.
Он впервые за весь день чуть не усмехнулся.
— Принеси нормальную отвёртку тогда.
Она ушла в сарай и вернулась с отцовским ящиком. Поставила рядом, но внутрь теплицы не вошла. Только протянула инструмент. Лена смотрела с веранды и не вмешивалась. Маша сидела на ступеньке, ела клубнику по одной и молчала, будто понимала: сейчас взрослые делают что-то важнее ремонта.
Дверь сняли уже в темноте. Андрей прислонил её к забору, потом вырезал в боковой стенке прямоугольник, чтобы воздух ходил сквозняком. Получилось криво.
— Руки у тебя городские, — сказала мать.
— Зато сердце теперь деревенское. За теплицу переживает.
Она фыркнула.
Ночевать остались все. Андрей спал плохо: слышал дождь за окном, скрип кровати в комнате матери, ровное дыхание Лены рядом. Под утро он вышел на веранду и увидел Галину Петровну. Она уже сидела за столом. Перед ней стояли чай, секатор, перчатки и тот самый список запретов. Только теперь на обратной стороне было написано её почерком: «Работать утром. Не одной. В теплицу не больше десяти минут. В жару не лезть. Ведро не поднимать. Андрея не злить без надобности».
Он прочитал и поднял глаза.
— «Без надобности» — это сильно.
— Надо же себе место оставить.
Андрей сел рядом. За садом светлело. После ночного дождя теплица была покрыта каплями. Без двери она выглядела странно — будто маленький дом, из которого наконец вынули запор.
— Я поставлю капельный полив, — сказал он. — И вентилятор на аккумуляторе.
— Не надо мне ерунды.
— Надо. И скамейку нормальную. Чтобы не на отцовском табурете сидеть.
— Табурет не трогай.
— Не трону.
Она посмотрела на него внимательно.
— Учишься?
— Пытаюсь.
Мать кивнула, будто приняла отчёт. Потом взяла перчатки и пошла к теплице. Андрей уже открыл рот, чтобы спросить: «Куда?», но остановился. Было шесть утра, прохладно, после дождя пахло землёй и смородиной.
— Десять минут, — сказал он.
— Пятнадцать.
— Двенадцать.
— Тринадцать. И не торгуйся с матерью.
Он встал следом. В теплицу она вошла первой — медленно, держась за стойку, без вчерашней бравады. Андрей остался у входа. Внутри пахло дождём, ботвой и тёплой землёй. На отцовской табуретке лежала её синяя кофта. Галина Петровна сорвала первый маленький помидор, красный только с одного бока, вытерла о край халата и молча протянула сыну.
Андрей взял его двумя пальцами, как что-то хрупкое. Потом сел на порог теплицы без двери и впервые за всё лето не стал торопить мать обратно.
